Файл: Организация общественной власти в первобытном обществе (Понятие власти).pdf

Обряд, в свою очередь, представляет собой правило поведения, заключающееся в исполнении набора символических действий. При этом связь обряда, по мнению Т. Ф. Кашаниной, с психикой человека теснее, чем у ритуала. Обряд позволял устанавливать связь между относительно большими группами людей, тем самым регулируя их поведение. Кроме того, обряд – более сложная процедура, чем ритуал, а потому требовал воспользоваться услугами жреца, шамана и т. д. Как социальная норма ритуал обеспечивал выполнение воспитательной функции [43, С. 22]. Необходимо отметить, что не только в архаических обществах ритуал играл определённую роль. Так, Закон XII Таблиц и шире – раннее римское право смотрели на совершение сделки, отправление правосудия и т. д. как на своеобразный обряд либо же ритуал. Судебный процесс в римском праве сопровождался символическими, ритуальными действиями. Кроме того, на законы (нормы права в целом) смотрели как на сделку с богами. В обмен на благосклонность небожителей римляне обеспечивали соблюдение тех или иных правил поведения. Следовательно, ритуалы и обряды не утратили своей роли и влияния на социальные нормы, в том числе и на правовые [93]. Что касается мифа как социальной нормы, то на представляется следующее: необходимо поставить вопрос о возможности его включения в изучаемую группу. Так, А. Ф. Лосев отмечал, что миф представляет собой целостную картину восприятия мира. В этой связи трудно согласиться с мнением Т. В. Кашаниной по поводу того, что миф – это образный пример, учащий людей тому, что следует делать. Скорее, миф включает в себя как картину мира, так и нормы поведения в нём. Следовательно, социальные нормы – это лишь часть мифа. Вероятнее всего, следует говорить о том, что миф включает в себя ритуалы, обряды, соответствующие мифологии того или иного народа. Указанный список социальных норм дополнили В. П. Алексеев, А. И. Першиц, указав, что в первобытном обществе следует выделить также мононормы, иными словами, нормы поведения, которые не могут быть отнесены только лишь к моральным нормам или только к нормам права [5, С. 50]. Вместе с тем концепция мононормы подвергается вполне обоснованной критике. В первую очередь, достаточно трудно говорить о том, что только мононорма воспринималась как недифференцированное правило поведения, включающее в себя как нормы права, так и нормы нравственности, ритуалы и т. д. До настоящего времени практически в любом обществе многие граждане не различают в том или ином правиле строго нормативный или строго моральный характер [51, С. 15]. В большинстве случаев они не задумываются о подобном делении, и только уделом профессионалов является подобная дифференциация. То же самое свойство можно смело приписать древним, догосударственно организованным обществам.

Выше мы уже отметили ряд функций социальных норм, которые можно свести как минимум к двум общим функциям. Первая функция сводится к тому, что догосударственные социальные нормы освобождают человека от страха перед окружающим миром, в первую очередь перед другим человеком [71, С. 20]. Высвободившиеся силы человек мог направить на преобразование окружающего мира, что в конечном счёте сыграло положительную роль. Вместе с тем для реализации данной функции требовалось бы, чтобы и другой человек придерживался соответствующих социальных норм. Среди причин воздерживаться от негативного воздействия на другого человека можно было бы назвать недостаток знаний по вопросам, связанным с тогдашней «магией»: человек просто подчинялся шаману, колдуну и т. д., воспринимая их повеления как должное. Второй функцией, которая исполнялась посредством социальных норм, можно было бы назвать стабилизацию отношений в догосударственном обществе. Представляется, что социальные нормы исключали чисто субъективные моменты, например, мотивы соплеменников, инородцев, и ставили их под внешний контроль. В ином случае интересы борьбы за выживание требовали бы от тогдашних людей – без соответствующих норм – поддерживать состояние войны «всех против всех», так ярко описанное, например, Гоббсом и другими сторонниками доктрины «общественного договора» [11, С. 173]. Представляется, что в чём-то представители указанной концепции были правы. Нам видится необходимым кратко показать, в чём же заключалась противоположность социальных норм – отсутствие понятия о должном. Если для античных философов первобытное состояние представляло собой «Золотой век», то, условно говоря, первобытное состояние в философии Гобсса – это «Железный век», век крови и борьбы всех против всех. Естественное право для Гоббса означало возможность человека претендовать на всё, потребное для своего существования [9, С. 216]. При этом, конечно же, как мы указывали выше, разные люди претендуют на одно и то же. В связи с этим человек, в силу своей довольно-таки низкой природы, может пойти на всё: обман, убийство, подкуп и т. д. Это ведёт к царству «Железного века», всеобщей бойне, то есть войне каждого с каждым, что, в свою очередь, грозит полнейшим истреблением человеческого рода [1, С. 72].

Но так как каждый человек хочет жить и продолжать своё существование (как минимум из чувства самосохранения), то каждый человек оказывается заинтересованным в установлении порядка, который подарил бы ему жизнь. А это значит, что значительное число людей однажды придёт к выводу о необходимости установить общественный порядок путём заключения общественного договора. В последнем должны (как минимум теоретически) принять участие все люди – как умершие, так и ещё не родившиеся, в ином случае снова начнётся война на взаимное уничтожение из корыстных целей. Собственно, социальные нормы играли роль, которую представители теории государства и права прошлых веков приписывали общественному договору. Человек, следовавший социальным нормам, прекращал взаимную войну. Социальные нормы тем самым представляли собой нечто вроде постоянного осознания человеком невозможности возврата к естественному состоянию («Железному веку») [92, с. 246] и необходимости постоянного существования государства. Такое осознание проистекало, в том числе, из взаимной человеческой речи (то есть возможности договориться по тому или иному поводу с другим человеком, на что обращают особое внимание некоторые правоведы и философы). Будучи обусловленными взаимной договорённостью людей, социальные нормы вели к утверждению понятных для всех правил (в силу того, что правила эти были основаны на словах, а те, в свою очередь, получили однозначное толкование и значение) [15, С. 36]. Как представляется, вскоре после принятия социальных норм наступал государственный или, по крайней мере, протогосударственный период. В этой связи интересным представляется разрешение вопроса о том, какое, собственно, общество или политическое образование следует считать догосударственным. В связи с этим можно прийти к ряду выводов: – к социальным нормам догосударственно организованных обществ следует отнести: обряды, ритуалы, моральные нормы, религиозные нормы, правовые нормы (принимаемые не государством, но обладающими авторитетом группами, людьми, либо же обычаи, обладающие силой права); – мононормы вряд ли следует причислять к социальным нормам догосударственно организованных обществ, так как имеется вопрос о возможности их реального существования [38, С. 223]. Скорее всего, мононорму следовало бы понимать как научную концепцию, а не реальность; – миф включает в себя как картину мира, так и нормы поведения в нём. Следовательно, социальные нормы – это лишь часть мифа. Вероятнее всего, следует говорить о том, что миф включает в себя ритуалы, обряды, соответствующие мифологии того или иного народа; – можно указать как минимум на две функции социальных норм в догосударственноорганизованных обществах. Первая функция сводится к тому, что догосударственные социальные нормы освобождают человека от страха перед окружающим миром, в первую очередь, перед другим человеком [59, С. 120]. Второй функцией, которая исполнялась посредством социальных норм, можно было бы назвать стабилизацию отношений в догосударственном обществе.

2.2 Понятие «мононормы» и его содержание

Под мононормой в теоретико-правовой литературе обычно понимают слитную норму архаического общества, соединяющую в себе признаки норм религии, морали и права. Основной недостаток такого подхода видится в рассмотрении данного явления сквозь призму современных представлений о праве, предполагающих уже сложившуюся систему социальных регуляторов, которых в рассматриваемую эпоху еще нет.

Уже то, что мононорма при таком ее понимании включает в себя нормы религии, морали и права, создает иллюзию, будто каждый из этих регуляторов ко времени ее возникновения уже функционировал самостоятельно [29, С. 105]. Тогда непонятно, зачем их надо было «сливать» воедино. Видимо, таким пониманием проблемы объясняется категорическое отрицание концепции мононормы некоторыми российскими авторами.6 В действительности ни один из этих социальных регуляторов еще не действовал в ту эпоху в «чистом» виде.

Мононорма есть по сути лишь исходная историческая форма становления каждого из них. Мы понимаем под ней слитную норму, включающую элементы лишь зарождающихся и потому выступающих в эмбриональной форме религии, морали и права [64, С. 56]. Их зародышевый характер проявлялся как в том, что ни один из этих социальных регуляторов еще не сложился в самостоятельную систему норм со своей структурой и сферой действия, так и в том, что сама мононорма не выступала в «чистом» виде, а была «растворена» в мифах, пословицах, прибаутках и т.д. То, что в число зарождающихся слитных социальных регуляторов входит и религия, обусловливает застывший, неизменный характер окружающего мира в его восприятии первобытным человеком [65, С. 67]. В условиях весьма медленной социальной эволюции это обусловило существенную особенность социальной регуляции архаического периода: будучи в основе своей слитной, она постепенно дифференцируется, отражая процесс структурирования, то есть превращения в самостоятельные социальные регуляторы морали, религии и права. Поэтому понятие мононормы есть рабочая категория, наиболее адекватно отражающая реальную ситуацию лишь в начальных стадиях становления права.

Слитный характер мононормы обусловлен не столько тем, что она включает элементы разных (с современной точки зрения) социальных регуляторов, сколько тем, что само это слияние норм, происходящее прежде всего, на уровне сознания, есть следствие слитного восприятия мира [57]. Эта слитность проявляется, прежде всего, в том, что сфера действия мононормы охватывает не какую-то область социальной жизни (правовую, религиозную или какую-то иную), а воспринимаемый сквозь призму родовой или большесемейной общины, играющей роль своеобразного микрокосма, окружающий мир «в целом». В этом мире нет различий между социальным и природным, реальным и сверхъестественным, подчас одушевленным и неодушевленным и т.д.

Феномен синкретизма еще недостаточно осмыслен в нашей историко- и теоретико-правовой литературе. В подходе к его исследованию преобладает догматизм [78]. Суть его в том, что юрист-догматик при рассмотрении данной проблемы не выходит за рамки права, понимаемого как совокупность общеобязательных норм. Между тем феномен синкретизма нельзя исследовать вне первобытного архаического сознания. В самом деле, миллионы лет, в течение которых предки человека обитали в мире природы, оставили глубокий след в сознании человека родовой эпохи. Это проявилось в ряде аспектов. Прежде всего, стадные формы существования физиологических предков человека обусловили коллективный характер этого архаического сознания [2]. В современной литературе явления подобного рода получили название коллективного бессознательного. Только в данном случае указанное понятие требует корректировки, отражающей характер восприятия мира.

Зарождающийся социальный мир воспринимается первобытным человеком как продолжение мира природного и наоборот. Незнание закономерностей развития этого слитного мира обусловило его восприятие сквозь призму начальных религиозных верований. Следствием этого была размытость границ между миром реальным и фантастическим. Развитие этого слитного мира происходит циклически, вне исторического процесса, поскольку архаическому сознанию еще не известно линейное время (то есть различия между вчера, сегодня и завтра) [91]. Подобное мышление отдельные исследователи определяют как пра- или дологическое.

Первобытное сознание является мифологическим. Раскрывая его специфику, профессор Ю.М. Лотман выделял, прежде всего, замкнуто-циклическое отношение ко времени. «Годичный цикл подобен суточному, -писал он, — человеческая жизнь — растительной, закон рождения, умирания, возрождения господствует надо всем. Универсальным законом такого мира является подобие всего всему, основное организующее структурное отношение — отношение геоморфизма [3]. Это мощное уподобление, лежащее в основе сознания данного типа, заставляет видеть в разнообразных явлениях реального мира знаки одного явления, а во всем разнообразии объектов одного класса просматривать единый объект». Содержание мифа архаической эпохи воспринимается как некая матрица или модель должного поведения. В этом смысле миф — это не только форма первобытного сознания, но и своеобразный социальный регулятор, ставящий в известные рамки поведение членов общины. Вместе с тем реальная жизнь родового общества подчас расходится с мифологической моделью. Поэтому постепенно в рамках общины формируется наряду с мифологическим и немифологическое сознание [8].

Однако в течение долгого времени нормы поведения, как и окружающий слитный мир воспринимаются в качестве данности, возникшей по воле богов и духов. Неудивительно, что люди архаической эпохи не могли ответить на вопрос о времени возникновения обычая. В самом деле, ему следовали многие поколения предков, которые, уйдя в мир иной, становились божествами и духами. Возникший «сам собой» он воспринимается как воплощение их воли и приобретает вследствие этого сакральный характер.

В этих условиях само понятие «социальный регулятор» в применении к обычаю (мононорме) становится в известном смысле условным — ведь его действие, (по крайней мере, на известных стадиях истории) распространяется не только на социальную сферу, но и на мир природы, мертвых предков и т.д. Кроме того, такой слитный регулятор включает в свою сферу отношения, которые в развитом обществе вообще не подлежат нормативному регулированию, поскольку изначально предполагают сверхъестественные способы воздействия на них в форме пророчеств, предсказаний, магических обрядов и т.д. Сказанное объясняет распространенность в архаическую эпоху различных гадателей и прорицателей, призванных предсказывать ход событий, важных с общественной либо государственной точек зрения (авгуры и фециалы в Древнем Риме, шаманы у ряда народов Востока и т.д.) [6]. Это, например, степень успешности предстоящей охоты, военного похода, виды на урожай и т.д.

Фактор слитности сказывается не только на сфере действия мононормы, но и на характере субъектов регулируемых отношений. В условиях, когда социальные общности структурируются на природной основе (род, племя, большая семья), основными их субъектами выступают поначалу именно эти общности [27, С. 22]. Феномен слитности проявляется при этом в нескольких аспектах. Один из них — явление тотемизма. Суть его — в искренней вере членов рода, что их родоначальником является некое животное или растение, редко — неодушевленный предмет. Община носит имя соответствующего родоначальника. Таким образом род выступает вовне не только как социальная общность, но и как явление природы [32].

Кроме того, каждая социальная общность имеет помимо природной также религиозную составляющую. Ее тесную связь с социальными институтами архаической эпохи отмечал известный французский исследователь древних религий Фюстель де Куланж. По его мнению, из древних верований вышло «большинство домашних и социальных учреждений древних». Патриархальную семью того времени он определял как такую группу лиц, «которым религией было дозволено обращаться с молитвою к одному и тому же очагу и приносить могильные жертвы одним и тем же предкам» [19].