ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6204
Скачиваний: 27
10. Заключительная исповедь: подведение итогов
В этой атмосфере гармонии и реальности заключенный готов прийти к заключительному
заявлению о том, чем он является и чем был. Эта исповедь, конечно, прошла долгий путь
развития, но она, скорее всего, примет свою окончательную форму только после того, как ав-
тор достигнет достаточного «прогресса», чтобы создать «правильную» версию и поверить в
неѐ.
В случае с отцом Лукой, — который является особенно наглядным (показательным) в от-
ношении процесса «исповедания» в целом, — два коротких абзаца заключительного покая-
ния кажутся почти разочаровывающими после миллионов самообличительных слов, которые
он уже излил. Все же это самое краткое из покаяний было как символом, так и итогом всего
произошедшего ранее. Для чиновников это было
конкретное
раскаяние, заявление для отче-
та. Для отца Луки это была последняя из тяжелого ряда «покаянных» идентичностей. Чтобы
понять это, нам следует рассмотреть последовательность его покаянных реакций и его экзи-
стенциальных неотъемлемых черт (вовлеченностей), поскольку любое признание, истинное
или ложное, содержит интерпретацию настоящего и прошлого отношения к миру.
Первым заявлением Луки о раскаянии (настолько неприемлемым в качестве покаяния, что
его лучше было бы называть пред-исповедальным заявлением) было его (81:) демонстратив-
ное неповиновение. Утверждая, что его арест был либо ошибкой, либо последствием его ве-
ры, он честно держался за идентичность священника. Но по мере того, как он начал все более
отказываться от этой части себя и принялся блуждать в лабиринте собственных ложных при-
знаний вины, он приобрел две дополнительные идентичности: тайного заговорщика и «рома-
ниста», или творческого «фантазера». Его вера в собственную ложь служила как показателем
степени, до которой распалась его идентичность, так и силы этого образа созданного внутри
него заговорщического «я». Когда он согласился рассказывать о своих коллегах по духовному
сану и подробно сообщать о католических группах, то стал принимать на себя навязанную
ему личность предателя, и особенно предателя самого себя. Затем, когда от «романа» отказа-
лись, и он начал впервые каяться
во всем —
выкладывать «исправителям» все, что приходило
ему в голову, — он, сам о том не подозревая, превратился в просителя, добивающегося одоб-
рения. Вслед за этим, организуя конкретные пункты [покаяния] удовлетворительно само-
изобличающим образом, он одновременно был и кающимся грешником (он мог быть каю-
щимся, потому что лучше знал, каковы были его грехи), и относительно продвинутым испо-
ведующимся (тем, кто изучил методы своей среды). В двух абзацах заключительного призна-
ния вины, — где он упоминает о «шпионской» связи с другим священником и о своей «неза-
конной» церковной деятельности, — он принял (хотя едва ли полностью) финальную иден-
тичность «закоренелого» преступника.
«Исправители», таким образом, закончили именно тем, с чего начали. С самого начала они
приклеили Луке ярлык преступника; и именно эти два «преступления» явно были ими пер-
воначально выбраны в качестве тех, которые ему предстояло «осознать». Зачем же они до-
ставляли всем такую массу хлопот?
Они делали так, потому что признание вины — в такой же степени часть перевоспитания,
как перевоспитание — часть покаяния. Чиновники требовали, чтобы их обвинения преврати-
лись в
само
обвинения заключенного и чтобы признание делалось с внутренней убежденно-
стью. Они требовали, чтобы он предстал в том преступном образе, который они для него со-
здали, — и причины подобных требований, как мы позже выясним, ни в коем случае не яв-
ляются полностью рациональными.
Последовательность покаяния отца Луки не была ни уникальной, ни случайной; эта по-
следовательность была по существу той же самой для доктора Винсента и почти для всех
других заключенных. Первой идет проба на скрупулезность, затем «фантастическая испо-
ведь», затем возвращение к (82:) реальным событиям с деформированной картиной и, нако-
нец, краткое изложение признанных «преступлений». Поскольку вызревание «фантастиче-
ского признания вины» обычно имеет место в первые несколько дней или недель (у отца Лу-
ки это заняло исключительно длительный период), главная тенденция заключается в сдвиге
от воображаемых (мнимых) событий к чему-то конкретному. Хотя фантазия и ложь ни в коем
случае не устраняются, этот сдвиг создает у заключенного ощущение, что он движется в
направлении истины. Его покаяние превращается из неконтролируемой мифической (или
кошмарной) галлюцинации в более ответственное переистолкование собственной жизни. Та-
ким образом, он оказывается более «втянутым» в процесс «покаяния», более тесно связан-
ным собственными словами. В то же время, эффект «фантастического признания вины» не
совсем для него утрачен: он способен сохранять относящееся к нему чувство вины, как будто
действительно совершил то, что описал.
Хотя каждый шаг в признании — результат изменений в силе и тоне данного средового
давления, заключенный переживает многие из своих реакций как личные открытия. И Лука,
и Винсент, совершая переход от лжи к преувеличению, думали, что натолкнулись на полез-
ную и остроумную методику; только позже каждый из них осознал, что манипулирование су-
дей сделало эту реакцию неизбежной. Каждый шаг в признании вины, следовательно, явля-
ется средством адаптации; и он также становится компромиссом и для заключенного, и для
«исправителя»: первый хочет сказать меньше, а они требуют больше.
В этой последовательности «покаяния» существует немалая доля структурирования и пла-
нирования со стороны тюремных чиновников. Но их могут дезориентировать (они могут са-
ми стать жертвами) собственные побуждения и заразительные параноидальные настроения
данной среды; их дезориентация по поводу того, что является истинным, а что — ложным, —
настолько явное в их обращении с отцом Лукой, — может усилить это общее эмоциональное
смятение.
Эта «исповедь», таким образом, объединяет в одно целое требование и повиновение, от-
формованную креативность, адаптацию, компромисс, проработку и весьма значительную по-
терю ориентации во всех отношениях. Ее окончательная версия — это направляемое «испра-
вителями» субъективное восприятие заключенным послания данной среды, но она также
включает и собственную обвинительную переоценку этим человеком своих прошлых дей-
ствий. Ее истоки, покоящиеся на реальных событиях, «логика» искажений и привкус доку-
ментальности могут сделать эту версию весьма правдоподобной — как для внешнего мира,
так и для ее создателя.
11. Возрождение
Как раз перед освобождением доктор Винсент вновь стал врачом и преподавателем, и в то
же самое время — (83:) продвинутым и сочувствующим учащимся в области китайского
коммунизма. В конце [процесса] «исправители» дали понять, что ему следует объединить эти
два аспекта самого себя. От него ожидали, что он привнесет научные и технические особен-
ности своей профессии в изучение коммунизма и обогатится «прогрессивным» подходом
(педагогическими стереотипами, приспособленными к потребностям «народа») к преподава-
нию медицины.
Тот же самый принцип применялся к отцу Луке. К концу заключения его все более при-
знавали как священника с правом придерживаться религиозных взглядов, даже если чинов-
ники не зайдут настолько далеко, чтобы позволить ему практиковать религию — вражескую
идеологию — в тюрьме. Одновременно он достиг стадии максимального участия в коммуни-
стическом движении. Это сочетание лучше всего символизируется его принятием роли «ис-
правителя», когда он работал с китайским католическим священником, чтобы довести его до
покаяния. Иностранный европейский миссионер, помогавший обучать китайских коллег,
вновь взял на себя роль духовного наставника, но на сей раз при навязанном покровительстве
китайского коммунистического движения, которое теперь перехитрило их обоих.
Они не перестали быть священником или врачом; скорее, каждый стал священником или
врачом, сочувствующим китайскому коммунизму, или, по крайней мере, находящимся с ним
в рабочих отношениях. Хотя многое в их прежних идентичностях было осквернено во время
заключения, они претерпели только временную, контролируемую и частичную «смерть». Ес-
ли из тюрьмы предстоит выйти чему-то похожему на целостного человека, значительная
часть прежнего «я» заключенного должна возродиться. Однако это возрождение можно допу-
стить лишь тогда, когда навязанные элементы «исправления мышления» окажутся достаточ-
но сильными, чтобы доминировать над новой комбинацией. Ибо только в этом слиянии иден-
тичностей — в соединении порочного преступника, кающегося грешника, ученика коммуни-
стической доктрины и того человека, которого изначально заключили в тюрьму, — и заклю-
чается рождение заново. Предвещаемое всеми изменениями идентичности, вызванными
предыдущими шагами, это слияние, вероятно, произойдет только после длительного пере-
воспитания. А так как даже тюремные идентичности должны быть вырезаны из собственных
эмоций заключенного (хотя и мощным ножом), второе рождение означает основательную мо-
дификацию, но не тотальную замену прежнего «я».
Именно модификация достаточно сильна, как в случае с доктором Винсентом, чтобы по-
родить глубокое изменение во взгляде заключенного на мир и в его личных отношениях к
миру. Он дает иное толкование своим мыслям и поведению, меняет ценности, перекодирует
свое ощущение (84:) реальности
12
. Коммунистический мир, прежде считавшийся агрессив-
ным и тоталитарным, теперь рассматривается как миролюбивый и демократический. Он
отождествляет себя со своими тюремщиками и счастлив в своей вере.
12. Освобождение: переходный период и неопределенность
В этот момент заключенный готов к освобождению, хотя фактический выбор времени
освобождения западного гражданина определялся больше международными политическими
соображениями, чем прогрессом в его «исправлении». В недавних случаях публичное судеб-
ное разбирательство, изобилующее государственными обвинителями и адвокатами, придало
официальный статус и признанию подсудимого виновным, и возрождению. Перед аудитори-
ей внешнего мира заключенный еще раз признает свои преступления и высказывает новую
точку зрения, в то время как адвокат обращается с просьбой о дополнительном «снисхожде-
нии». Чаще же заключенный просто читает обвинительный акт и приговор, находясь по-
прежнему в тюрьме, как это случилось с Винсентом и Лукой. В редких случаях западного
гражданина приговаривают к дополнительным работам в другой обстановке (рассматривае-
мой в качестве подлинной тюрьмы), где он подвергается «перевоспитании трудом», процеду-
ре, создающей гораздо меньшую эмоциональную вовлеченность. Независимо от того, вынес-
ли им приговор публично или конфиденциально, подавляющее большинство заключенных
западных граждан были немедленно удалены из Китая.
Но освобождение и изгнание, как, в частности, обнаружил Винсент, не кладут конец не-
приятностям. Вместо этого они выталкивают гражданина Запада в среду, которая немедленно
подвергает сомнению все, что так старательно создавалось за годы заключения; и ввергают в
новый кризис идентичности, столь же серьезный, как и пережитый в период лишения свобо-
ды. Хотя этот кризис происходит за пределами среды «исправления мышления», его следует
расценивать как заключительный «шаг» в «исправлении»; его нельзя отделять от того, что
произошло ранее. Именно наличие этого кризиса идентичности, следующего за освобожде-
нием, фактически у всех моих западных субъектов исследования во время наших интервью
позволило им так ярко описать конфликты идентичностей в процессе «исправления мышле-
ния».
Прибыв в Гонконг, доктор Винсент обнаружил, что то, чем он стал в тюрьме, абсолютно
бесполезно в новой среде. Наедине со своими эмоциями, он оказался в подавляюще затруд-
нительном положении: он достаточно усвоил тюремную среду, чтобы чувствовать серьезное
недоверие к некоммунистическому миру, но был также довольно-таки восприимчив к фактам
вокруг себя, чтобы быть крайне подозрительным и в отношении коммунистической точки
зрения. (85:) Уверенность, которую он познал в последний период заключения, внезапно ис-
чезла, а его идентичность была поколеблена до основ. Следует ли ему по-прежнему оста-
ваться «коммунистическим врачом» своего второго рождения и искать работу через какую-
нибудь европейскую компартию или он должен вернуться к внештатной медицинской работе
в слаборазвитых странах? В своей личной заброшенности (неопределенности) он был неспо-
собен чувствовать себя «в безопасности» (или целостным) ни в том, ни в другом мире; вме-
сто этого он чувствовал себя обманутым обоими мирами.
Он ностальгически устремлялся к относительно простому, упорядоченному и полному
смысла тюремному опыту, теперь превозносимому в его памяти. Он смог избавиться от этого
сильного желания, только когда оказался способным доверять новой среде; это доверие, в
свою очередь, зависело от способности доверять себе. Он вновь подвергся болезненному из-
менению идентичности, охватывающему то, чем он был прежде, чем он стал в тюрьме и чем
он был в процессе становления после освобождения.
Отец Лука пережил подобный кризис, несколько смягченный тем, что он немедленно ока-
зался в материнских объятиях католической церкви. Он отчетливо осознавал, что все еще
был преданным католическим священником (хотя ему было нелегко отказаться от того, что
он — «китайский» католический священник). Но у него в памяти хранились глубокие сомне-
ния относительно собственной чистоты (честности) и особенно относительно этики работы
миссионера. Унижение достоинства затронуло в нем глубокие струны и возбудило сильную
тревогу. Его проблема заключалась не в том, оставаться ли ему католическим священником
— он не мог представить себе другой альтернативы, — а скорее в восстановлении уважения к
духовной жизни миссионера, которой он себя посвятил.
Доктор Винсент и отец Лука не были одиноки в этих конфликтах; сразу после освобожде-
ния все заключенные переживали основательные усилия в борьбе за свою сохранность, спо-
собность доверять и стремление к цельности. Никто не избежал личного кризиса этого пере-
ходного периода, как он не мог избежать участия в других шагах; но кризис у каждого чело-
века был его собственным. (86:)
Глава 6. Варианты реакций: явно дезориентированные
Обсуждая в Главе 5 двенадцать психологических шагов тюремного «исправления мышле-
ния», я подчеркивал сходство эмоциональных реакций подвергавшихся ему людей. Это сход-
ство вызвано как последовательным давлением, так и универсальными человеческими свой-
ствами. В этой главе я сосредоточу внимание на не менее важных индивидуальных вариаци-
ях, которые мне удалось изучить. Каждый субъект в ходе и срезу же после «исправления»
демонстрировал собственную специфическую комбинацию эмоций и верований, свою осо-
бенную модель сильных сторон и уязвимости. Качество этих личных реакций в большой сте-
пени зависит от черт характера человека, который оказался в заключении, от конфигураций
эмоций и индивидуальных идентичностей (особенностей) (identities), развившихся у него в
течение всей его предшествующей жизни.
Поскольку не существует двух одинаковых людей, можно обрисовать столько типов реак-
ции, сколько субъектов мы проинтервьюировали. Однако удобнее различать три основные
категории, основываясь на верованиях, высказываемых этими людьми, и на эмоциях, которые
лежали в основе этих верований в момент наших с ними бесед. Из этих категорий —
явно
дезориентированные
,
явные новообращенные («исправившиеся»)
и
явные сопротивленцы
(
неподдавшиеся
) — каждая описывает определенный (в общих чертах) стиль реагирования,
характерный как для времени заключения, так и для периода после освобождения. Несмотря
на (87) связанные с этим сложности и неизбежное частичное совпадение, три данные катего-
рии дают нам более глубокое, основательное понимание как внутреннего воздействия «ис-
правления мышления», так и связи этого влияния с уже существующими паттернами поведе-
ния.
Доктор Винсент и отец Лука, какими бы различными ни были их реакции, демонстрируют
первую и наиболее частую разновидность реагирования. Оба были дезориентированы (con-
fused) и сказали об этом. Каждый из них признал, что на него подействовала какая-то часть
коммунистической проповеди, и каждый ощутил потребность заново обдумать следующие
проблемы: кем он был и во что верил. Это сочетание признаваемой дезориентации и созна-
тельного поиска было характерно для пятнадцати из двадцати пяти жителей Запада.
Хотя я много рассказывал о докторе Винсенте и отце Луке, я очень мало касался конкрет-
ного человека, который стоял за конкретной реакцией, или о ребенке и юноше, стоящих за
этим человеком. Нижеследующее изучение их жизненных паттернов до заключения делает
очевидным то, что научены ожидать психиатры и психологи, — что у каждого человека есть
скрытая история борьбы и конфликтов, независимо от того, являются ли эти люди пациента-
ми или «нормальными» субъектами исследования.
Доктор Чарльз Винсент: мистический целитель
Рожденный и воспитанный в южной Франции в принадлежащей к среднему классу
набожной семье (его отец был художником, который ограничил свое творчество католиче-
ским религиозным искусством), Чарльз Винсент с самых юных лет начал выражать антаго-
нистическое стремление порвать с теми, кто его окружал:
Мой отец смотрел на меня как на буйного, неконтролируемого, сумасбродного ребенка… Он все
время говорил мне, что между нами нет никакого родства… Мы жили в одном доме, но порознь…
Ему не удалось овладеть моей душой… Я по любому поводу думал — ты ошибаешься, а я прав.
Чарльз всегда стремился бежать из домашнего заточения: «Мне не нравилось спать в по-
стели. Я хотел спать на дереве». Он вспоминает, как отец однажды приковал его к дому, но
это было бесполезно. «Мне удалось сбежать, и я был счастлив».
Его отец решил, что наилучшим лекарством будет строгое закрытое учебное заведение.
Чарльз в возрасте от десяти до семнадцати лет посещал четыре такие школы, большинство
которых управлялись католиками. В каждом случае он достаточно хорошо учился, но не при-
знавал никаких правил и держался эмоционально замкнуто (отчужденно). (88:)
Мне было трудно… Мой темперамент заставлял меня восставать против всех, держал меня в
напряжении без каких-либо внешних проявлений… Меня не интересовали люди вокруг, понимаете
— только мой собственный образ действий — только желание быть в стороне, потому что я пола-
гал, что так смогу быть более независимым — установив дистанцию между собой и теми людьми,
которые могли повлиять на мой образ жизни.
Винсент (с определенной гордостью) вспоминает, как школьные руководители жаловались
его отцу: «Ваш сын пробыл здесь четыре года, а мы его так и не узнали». Через какое-то вре-
мя его обычно исключали.
Но во всех этих столкновениях и конфликтах глубоко в душе он чувствовал, что это он
был плохим, испорченным и виноватым и что они — его отец и другие взыскательные, стро-
гие, требовательные авторитеты, — оправданно наказывали его и стремились перевоспитать.
Я никогда не боролся с отцом. Он был хорошим человеком. Он дал мне профессию. Если он по-
ступал со мной сурово, я думаю, он был прав… Я чувствовал: «Мой отец — это мой отец, и я не
могу идти против него». Виноват был мой характер, но я не мог исправиться сам.
Эта модель сохранялась у него весь подростковый период, причем отец оставался его
главным антагонистом. Его мать явно также была на стороне авторитета, но уклончивость
Винсента в еѐ отношении наводит на мысль, что то, что их объединяло, было или слишком
интимным, или слишком мучительным, чтобы это было легко вспоминать или открывать.
В возрасте девятнадцати лет его искаженные эмоциональные паттерны достигли странной
кульминации в первом столкновении с любовью. Испытывая влюбленность в четырнадцати-
летнюю девочку, он решил, что «она
должна
в меня влюбиться», но он не только не стал за-
игрывать осязаемо, но и ни слова не сказал о своих чувствах. Вместо этого он изучил книгу
по анатомии, чтобы выяснить, в какое место на своем теле может выстрелить, не причинив
необратимого ущерба, взял пистолет отца и пустил пулю себе в плечо. Рассказывая мне об
этом, он показал шрам. Перед тем, как выстрелить в себя, он послал девушке записку из од-
ного предложения, сообщая, что собирается сделать, и закончив фразой: «только ты обрыва-
ешь мою юность». Он сказал мне, что сделал все это, «потому что я хотел, чтобы эта девушка
знала, что я любил еѐ — чтобы это еѐ тронуло». Винсент два месяца лечился в больнице; а