ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6216
Скачиваний: 27
этот инцидент, похоже, больше повлиял на его родителей, чем на девушку: «Отец сказал, что
это было неожиданностью для него, для матери, для всех». Он смотрел на свои поступки как
на необходимость, единственно возможный образ действия для человека с его характером:
(89:)
Я осознавал, что был дураком, но я должен был испытать все на своем опыте. Если бы кто-то ска-
зал: «Ты дурак», я никогда бы не согласился. Я был уверен, что именно так она должна меня по-
любить… На этом примере вы можете понять, как прямо я шел к своей цели через личный опыт.
Мне никогда не приходило в голову коснуться этой девушки — чтобы дать ей понять, что она меня
интересует. Но, как видите, только через самого себя я это сделал. Я сам себе хозяин и могу делать
с собой, что захочу.
Этим поступком Винсент разыгрывал свои конфликты на многих уровнях: он сводил сче-
ты с отцом и матерью, со всеми другими авторитетами, которых он «удивил», он использовал
деструктивность (фактически саморазрушение) вместо любви или привязанности; и через
этот акт самонаказания искупал свою вину. Но самое примечательное здесь — потребность
переживать — и управлять (манипулировать) — всеми мыслями, чувствами и действиями
через посредство собственного тела. Подобный крайний нарциссизм и такое эксцентрично
символическое поведение обычно обнаруживаются только у людей, которые настолько ото-
рваны от других человеческих существ, что их считают психотиками (психически больны-
ми). Разумеется, логично было бы ожидать, что такой юнец станет объектом для психиатров,
если не бездельником или преступником. Конечно, его крайняя сосредоточенность на себе,
его неуважение ко всем социальным правилам и его деструктивное поведение по отношению
к самому себе и другим людям не казались многообещающими для того, чтобы он мог занять
какое-то место или принять на себя какие бы то ни было обязанности в любом обществе.
На стадии позднего подросткового возраста Винсент пережил кризис, ускоренный кон-
фликтом между его замкнутой, асоциальной манерой оставаться «хозяином» собственного
«нутра» и внезапной тягой к близости с другим человеком. В этом возрасте у каждого бывает
какая-то форма кризиса идентичности
1
— стремления достичь направленности, находясь в
подвешенном состоянии между ребенком прошлого и взрослым будущего, — но у Чарльза
Винсента он достиг опасно патологических пропорций.
Все же решение, средство направления его энергии по конструктивным каналам и обна-
ружения социально возможного способа жизни, появилось. Чарльз занялся изучением меди-
цины с такой страстью к своему предмету, что она почти полностью поглотила его интеллект
и эмоции. Он работал днем и ночью, сначала над теоретическими, а потом над практически-
ми аспектами медицинской науки; он посвящал все свободное время дополнительной работе
в клиниках, и он закончил вуз в возрасте двадцати шести лет лучшим в своей группе. Это
профессиональное (и неидеологическое) (90) разрешение его кризиса идентичности обеспе-
чило якорь надежды в жизни, подверженной угрозе опасно разрушительных эмоций. Он пе-
режил личную «смерть и рождение заново», но мистически, он видел в этом скорее продол-
жение, чем перерыв своей прежней жизни:
Я всегда хотел быть врачом. Я думал, что это самая лучшая профессия. Говорить со мной о техни-
ке, юриспруденции было бессмысленно, — но быть врачом, — мне это инстинктивно нравилось.
Чарльз пробыл в Европе ровно столько, сколько ему потребовалось на то, чтобы сдать эк-
замены на право заниматься своей профессией и обзавестись женой; в день свадьбы они от-
правились на корабле в Китай. И опять-таки он, действуя интуитивно и решительно, отреаги-
ровал на притягательную силу, которой обладал для европейцев и американцев Китай в пер-
вые десятилетия двадцатого столетия. Он разговаривал со многими возвращавшимися оттуда
миссионерами и прочел множество статей; его возбуждала проблема трудностей, отсутствие
больниц, врачей и даже элементарных санитарных условий. Эта благоприятная возможность
одинокого успеха и преувеличенной автономии, возможно, привлекала его сильнее всего:
В период обучения мне всегда нравилось делать что-то для себя, делать то, что необходимо. Для
врача быть хозяином самого себя — это то, что требуется пациенту… Я взял в Китай свой микро-
скоп, все свои книги и оборудование и небольшой микротом
i
, так что я мог сам делать все для себя
и быть полностью независимым.
Китай более чем оправдал его ожидания. Как чрезвычайно необходимый врач в чуждой
обстановке, он мог заниматься полезной работой и в то же время жить в собственной своеоб-
разной манере. Он работал с другими докторами только в начале, чтобы узнать кое-что о
местных условиях и о китайском медицинском словаре. Затем он разработал независимую
модель частной практики в сочетании с работой на условиях неполного рабочего дня для ев-
ропейских правительственных представителей; у него были ежедневные часы в клинике, и он
также занимался широкими бактериологическим обследованиями. Какое-то время он зани-
мался исследованиями в крупном медицинском центре, но бросил это занятие, когда его ста-
тью раскритиковали и в это же время из Европы прибыл известный ученый. «Началась кон-
куренция, поэтому я ушел». Однажды он подумывал о том, чтобы принять соблазнительное
предложение возглавить крупную миссионерскую больницу, но резко отступился от соглаше-
ния, как только обнаружил в контракте условие (91), гласящее, что ему не позволят покидать
территорию больницы без разрешения матери-настоятельницы.
Все годы жизни в Китае он был всецело погружен в интенсивную медицинскую работу,
занимаясь лечением китайцев и иностранцев из всех слоев общества. Но он скрупулезно из-
бегал дружеских отношений с кем бы то ни было, поскольку считал их угрозой для своей
свободы. «Если у меня есть друг, я должен его приглашать, а мне не нравится быть рабом
удобства». Он гораздо больше предпочитал такие индивидуальные занятия, как литератур-
ные упражнения, живопись и охота. «Вместо того, чтобы пойти на званый обед, я могу от-
правиться за город. Я был человеком, который знал места получше». Как и следовало ожи-
дать, другие жители Запада в Шанхае недолюбливали доктора Винсента, оценивая его как
человека странного и в какой-то степени испорченного.
После войны вследствие своих прошлых политических связей (хотя он никогда не интере-
совался политикой, он вступил во французскую правую партию из-за практических преиму-
ществ, которые это тогда ему давало) он решил перевести свою практику почти полностью в
сельскую местность. Он стал обслуживать пациентов на очень обширной территории, путе-
шествуя на мотоцикле, повозке, запряженной лошадью, на муле, в небольшой лодке или пеш-
ком. Он содержал в провинции три отдельных клиники, всегда выбирая такие участки, чтобы
они располагались рядом с охотничьими угодьями. Он не обращал внимания на реальную
опасность, которую представляли собой войска обеих сторон во время китайской граждан-
ской войны, и занимался с бескорыстным мистическим энтузиазмом как своим целительским
искусством, так и общением с природой:
Я с головой ушел в эту жизнь. Рано утром и вечером я обычно ловил рыбу и охотился. Я работал
целыми днями, иногда путешествуя по три часа, чтобы добраться до пациента, иногда спал в его
доме... Мне нравилось жить с пациентом, потому что для меня он не был всего лишь больным...
Других врачей там не было, и я дал жизнь множеству пациентов... Необходимо было видеть жизнь
в контакте с бедными людьми и природой, чтобы возникали эмоции — эмоции, которые я мог пе-
ревести в литературу и живопись. Не было человека более счастливого, чем я.
Доктор Винсент сохранял такую же личную сдержанность в отношениях с женой и деть-
ми. Он проводил с ними мало времени, говоря о жене как об «очень славной женщине», по-
тому что «она никогда не причиняла мне никаких хлопот и всегда уважала мою свободу». Он
устроил так, чтобы его семья уехала в Европу как раз перед коммунистическим переворотом
в 1948 году. Он фактически утратил связь с матерью и отцом. (92:)
В 1949 году с установлением нового режима он обнаружил, что его услуги находили все
больший спрос в городе, где он снова начал вести большую часть своей практики. Он уста-
новил то, что считал хорошими отношениями, с несколькими коммунистическими долж-
ностными лицами, занимаясь их лечением в своей частной клинике, и думал, что при таком
небольшом количестве оставшихся иностранных докторов его будущее было «великолеп-
ным». Он игнорировал многочисленные предупреждения своего посольства с рекомендация-
i
Микротом — медицинский инструмент для особо тонких срезов. —
Прим. научн. ред.
ми покинуть страну, поскольку ситуация становилась опасной. Однажды он забронировал
место для отъезда; но решил отменить заказ, потому что «я чувствовал, что решение остаться
больше соответствовало моему характеру».
Важной особенностью характера доктора Винсента в период, предшествовавший «исправ-
лению мышления», была его манера комбинирования крайних и потенциально разрушитель-
ных эмоциональных паттернов раннего детства с умением формировать чрезвычайно личный
и необычный стиль жизни, которому он научился в период молодости (young adult). Психи-
атр, конечно, вполне мог бы обратить внимание на бросающиеся в глаза шизоидные и пара-
ноидальные тенденции характера; проще говоря, он был человеком, неспособным любить.
Однако он выработал устойчивую и работоспособную идентичность мистического целителя
— одинокого авантюриста, вечно напрашивающегося на новые опасности; изолированного
искателя высоких эстетических ценностей, всегда пополняющего запас ощущений; магиче-
ского манипулятора, который мог управлять своей средой только путем удерживания других
людей на почтительном расстоянии.
В этом «Я-образе» воплотились три убеждения, которые он стремился доказывать себе по-
чти со дня рождения:
Я не нуждаюсь ни в ком. Никто не может завладеть моей душой
(внутренней жизнью). Я превосхожу других смертных.
Поддержание этих личных мифов
требовало всегда энергичных, но и всегда бодрящих усилий. Он был постоянно начеку про-
тив собственных внутренних побуждений в противоположном направлении: склонностей ис-
кать близости, работать совместно и полагаться на других людей. Эти социальные и коопера-
тивные убеждения были, как это ни странно, его негативной идентичностью. Ему приходи-
лось постоянно парировать их как опасные для его личных мифов и для его преувеличенного
чувства хозяина над самим собой, которое удерживало всю конфигурацию [личности].
Подобно любому человеку, который энергично бунтует, он содержал в себе — через отож-
дествление — многое от тех людей, от которых стремился освободиться. Он стал, подобно
отцу, художником и в какой-то степени тираном. (Что он взял от матери, менее ясно.) Мощ-
ные эмоции, выраженные им во время юношеского демонстративного неповиновения авто-
ритету, также оставили его с сильным ощущением вины. Его чувство вины (93:) было неяв-
ным, и он, возможно, даже казался некоторым людям человеком без совести. Но он, напро-
тив, страдал от более подавленного и потенциально пагубного чувства греха и потребности в
наказании, которое проявляло себя только в замаскированной форме: в его членовредитель-
стве в девятнадцать лет, в стремлении навлекать на себя опасности и в решении остаться в
Китае после того, как его предупредили о необходимости уехать. Но жизненная модель (пат-
терн) мистического целителя в большинстве обстоятельств была в состоянии держать эти
эмоции под контролем.
Однако, когда доктора Винсента заключили в тюрьму, все внезапно перевернулось: мани-
пулятором теперь манипулировали, целителя считали «больным» и нуждающимся в «лече-
нии», эстетствующий странник был брошен в переполненную грязную камеру, одинокого и
изолированного заставили раскрывать душу перед незнакомцами. Похоже, ничто от его
прежней идентичности не соответствовало новым обстоятельствам.
Создавая свое фантастическое признание, он на самом деле пытался удержать эмоцио-
нальную дистанцию и пустить в ход свои манипулятивные способности. Человека без обязы-
вающих групповых привязанностей или преданности разделяемому с кем бы то ни было
набору истин, его мало заботили все «за» и «против» коммунистической идеологии; его ин-
тересовала задача как уцелеть. Но атаки «исправления мышления» очень быстро подорвали
его усилия сохранить контроль и позицию стоящего в стороне; его втянули — как следовало
втягивать всех — в интимный мир личных отношений и непрерывного самокопания.
При этих обстоятельствах его личный миф абсолютной независимости и сверхчеловече-
ского самообладания был разрушен. У него не было иного выбора, кроме как, возможно,
впервые в его жизни эмоционально влиться в человеческое общество,. Это полное изменение
такого базового паттерна идентичности было показателем силы «исправления мышления»;
но оно было достигнуто всего лишь благодаря тому, что реформаторам удалось выявить дав-
но захороненные стремления Винсента к человеческой вовлеченности, стремления, суще-
ствование которых он до тех пор успешно отрицал. Они также затронули его скрытое ощу-
щение вины: по мере того, как его заставляли чувствовать себя все более виновным, он мог
отказаться от своей драгоценной изоляции (в самом деле, он должен был это сделать, ведь
именно его бегство от людей было одним из первоначальных источников его вины), и все
больше превращался в то, чего от него ожидала эта среда.
Когда это начало происходить, он не мог обратиться ни к каким широким верованиям, и у
него не было никакого социального «я» для самозащиты. Ослепленный внезапным заполне-
нием давнишней эмоциональной пустоты, он перенял большую часть окраски своей новой
среды. Он воспринял, и отнюдь не поверхностно, многое из (94:) идеологии и представлений
китайского коммунизма. Ибо он был человеком, ничуть не менее уязвимым для человеческо-
го влияния, чем другие; за его длившимся всю жизнь уклонением от людей стояли и страх, и
сильное желание подвергнуться такому влиянию.
В процессе его второго рождения можно было опираться на большую часть прежней иден-
тичности. Он мог найти новый фокус для своего мистицизма в коммунистической версии
«народа»; он мог возобновить манипулятивное исцеление, «помогая» сокамерникам («Ком-
мунисты тоже связывают тело и дух» — сказал он мне); и он мог воспользоваться «научной
методологией», которая апеллировала к более конкретной и логической стороне его характе-
ра. Его второе рождение достигло кульминационной точки в том, что он в конце «исправле-
ния» явился вновь как врач-преподаватель. Возникало впечатление, что в ходе последней ча-
сти заключения он привел новую конфигурации своей личности в хорошее рабочее состоя-
ние; в момент освобождения он был вполне интегрированным.
Однако, когда его втолкнули в гонконгскую среду, его новая идентичность, в свою очередь,
разбилась вдребезги. Я уже описывал кризис идентичности, в который его ввергла неспособ-
ность доверять себе в отношении как коммунистического, так и некоммунистического мира;
эта информация о его прошлом показывает, почему кризис доверия у него оказался столь экс-
тремальным. Самым разрушительным для Винсента оказалась потеря преувеличенного чув-
ства власти над собой, которое он всегда приводил в действие в некоммунистической среде.
Поскольку он так долго действовал, исходя из предположения, что не может доверять ничему
и никому вне себя, отсутствие этой уверенности в себе оказалось критическим, и паранои-
дальный психоз, который эта личная вера всегда отвращала, угрожал поглотить его.
После освобождения он был, фактически, ближе к психозу, чем во время худших нападок
и оскорблений в заключении. Правда, именно в ходе «исправления мышления» его лишили
умения владеть собой; но тогда ему предложили взамен работоспособную конфигурацию
идентичности вместе с сильным чувством порядка и серией настолько увлекающих воздей-
ствий, что его эмоции были поглощены постоянным стремлением не отстать. В Гонконге он
столкнулся со средой, которая не предлагала ни контроля, ни поддержки; взамен она пред-
ставляла собой специфическую комбинацию свободы, колониального аромата, неравенства,
изменчивости, искусственности и некоторой нерешительности, гипотетичности. Оказаться в
таком месте лишенным единственного надежного механизма идентичности означало столк-
нуться впервые со всеми последствиями его утраты — столкнуться с внешним хаосом и (95:)
внутренним замешательством.
В результате доктор Винсент проявил тенденцию вновь возвращаться к этой идентичности
кающегося преступника, как, например, когда он среагировал на китайского бизнесмена как
на обвиняющего судью. У него также появился новый, непривычный — для него — опыт
страдания от одиночества, вместо того, чтобы процветать благодаря ему. Встречаясь с друзь-
ями, случайными знакомыми и даже со мной, он искал помощи в стремлении восстановить
утраченное ощущение интеграции и совершенного владения собой. Но он был плохо подго-
товлен для близких отношений как из-за самых старых жизненных паттернов, так и из-за не-
давно возросшей подозрительности. Он быстро ощутил, что надежду следует возлагать не на
навязанные эмоциональные паттерны «исправления мышления», а на возвращение к тому,
для чего он был лучше всего подготовлен, — к мистическому целителю.
Как только внешнее давление «исправления мышления» было устранено насовсем, такое
возвращение стало неизбежным. Самое ясное доказательство его возвращения к старой мо-
дели переживания всей жизни через собственный рассудок и тело выражено в следующем
удивительном утверждении, высказанном во время нашего заключительного интервью:
То, что случилось, странно — этот опыт полезен для меня — потому что я испытал все в Китае ...,
находиться в тюрьме и быть обвиненным — это часть меня самого... Это трудно объяснить... Те-
перь у меня есть опыт реальности этого мира. Я знаю, что они делают... Мое мышление расшири-
лось.
Я знаю о них все — насколько они жестоки — их иную душу — их материалистический способ
видеть вещи — их логику... Вы не можете знать — вы не можете понять, что означают цепи и тоу-
ченг [tou-cheng — борьба], — о принуждении, которым они пользуются... Я знаю все о методе по-
степенности … есть разница между человеком, который изучает анатомию по книге, и человеком,
который изучает анатомию, используя тело.
Я могу видеть эту ситуацию через свой опыт, личный опыт — физический и духовный. Теперь, ес-
ли бы кто-нибудь предложил мне вернуться в Китай, я сказал бы «нет»; без моего опыта я сказал
бы, что должен возвратиться.
Тут слышится эхо юноши, который отправил пулю в собственное плечо, чтобы выразить
любовь к юной девушке: опыт должен быть его собственным, или это вообще не опыт. Эта
основная сердцевина характера пережила родительскую критику, строгие католические шко-
лы, изучение медицины, двадцать лет жизни в Китае и даже само «исправление мышления».
Дезориентация и поиски доктора Винсента были в целом неидеологическими. Коммуни-
стические и некоммунистические верования были, как всегда, (96:) важны для него только
тогда, когда они затрагивали его непосредственный жизненный опыт. Даже его путаница в
идеях, проявленная в момент скачка от одной стороны к другой, была, главным образом, не-
намеренным эмоциональным экспериментом, формой испытания идентичности. Его поиск
неизбежно вел назад к той части самого себя, которую он знал лучше всего. Но влияние ком-
мунистического представления о мире и созданных «исправлением мышления» идентично-
стей, впитанных им в период заключения, нельзя полностью отбрасывать. Они остались в
нем как альтернатива «я», готовая появиться вновь — как это происходило во время наших
совместных бесед, — как только он ощутит себя обиженным или забытым в ходе будущей
жизни в некоммунистическом мире.
Как относиться к его заявлению, что он «никогда не говорил так искренне», как со мной, и
что это было результатом его «перевоспитания»? Я думаю, что он ответил на этот вопрос в
своей последней фразе: «Я чувствую, что оставил часть себя в Гонконге». Это замечание
можно толковать неоднозначно. В нем содержится намек на то, что через «исправление
мышления» он научился подчинять свою «душу» и поэтому смог открыть себя для меня в
гораздо большей степени, чем для кого бы то ни было прежде. Но оно подразумевает также, и
это, возможно, еще более важно, что оставляя часть себя в Гонконге, он сбрасывал одну из
своих кож, чтобы освободиться для того, что лежит впереди. Он оставлял самую новую,
наименее удобную и наиболее бросовую, не представляющую ценности часть себя, «исправ-
ленного» человека. Он отдавал себе отчет в том, что «исправление мышления» научило его
«открывать» себя другим; но поступив так сначала в тюрьме, а затем со мной в Гонконге, он
был склонен забыть этот урок.
Энтони Лука: либеральный отец-исповедник
Дезориентация и поиски отца Луки приняли совсем иную форму под влиянием его соб-
ственного специфического происхождения, воспитания и характера. Рожденный на Востоке
Африки, сын видного итальянского колониального чиновника, Энтони рос с двойной привя-
занностью. Он был очень европейским мальчиком — жизнь среди «аборигенов» заставляла
его особенно остро это осознавать; но он был также ребенком Африки. Он провел там девять
из первых одиннадцати лет; и когда его послали жить в Европу в возрасте от семи до девяти
лет, он очень тосковал по свободе «земли... реки ... всего небольшого собственного мира» в