ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6213
Скачиваний: 27
впечатляющими, как это было с другим священником.
Было Рождество. Меня привели к судье. Впервые комната была полна солнечным светом. Отсут-
ствовала охрана и секретари. Там были только добрые лица судей, предлагавших мне сигареты и
чай. Это была скорее беседа, чем допрос. Моя мать не могла бы быть лучше и добрее, чем судья.
Он сказал мне: «С тобой здесь действительно слишком плохо обращались. Возможно, ты не в си-
лах переносить это. Как иностранец и священник, ты, вероятно, привык к хорошей пище и лучшим
гигиеническим стандартам. Ну так признайся. Но сделай это по-настоящему хорошо, чтобы мы
были удовлетворены. Тогда мы прекратим следствие и закроем твое дело». (73:)
В других случаях мягкость использовалась, чтобы поставить заключенного перед угрозой
альтернативы «жизнь или смерть». Тогда она заключается в появлении нового «хорошего»
следователя, который заменяет «плохого» или чередуется с ним:
Инспектор говорил со мной злобно, и я упал духом. Вскоре после этого ко мне пришел более при-
ятный инспектор. Он был взволнован — очень дружественно настроен по отношению ко мне — и
спросил, нет ли у меня болезни сердца. … Он сказал: «У тебя слабое здоровье; тебе нужно поме-
щение получше». Он снова навестил меня и сказал: «Нам надо сейчас же уладить твое дело. Пра-
вительство заинтересовано в тебе. Все, что тебе следует сделать — это изменить свое мнение. У
тебя только два пути: один ведет к жизни, а другой — к смерти. Если ты предпочитаешь дорогу к
жизни, ты должен выбрать наш путь. Ты должен исправить и перевоспитать себя». Я сказал: «Это
звучит весьма неплохо». Я ощутил облегчение и сказал другим сокамерникам об этом. Они отве-
тили: «Это хорошо. Пиши свою исповедь о том, какими неправильными были твои старые поли-
тические идеи и как ты готов изменить свое мнение — и затем тебя освободят».
Эта угроза также была очевидной в опыте другого заключенного, переведенного в больни-
цу после попытки самоубийства:
Сначала мне заявили, что я пытался убить себя из-за нечистой совести… Но доктор казался очень
добрым… Затем ко мне пришел чиновник и сказал очень сочувственно: «Правительство не желает
убивать тебя. Оно стремится преобразовать тебя. Мы вовсе не намерены тебя наказывать, мы толь-
ко хотим перевоспитать тебя»… Это был первый проблеск надежды. Я наконец почувствовал, что
выход есть. Я больше не ощущал себя таким безнадежно одиноким. Чиновник в самом деле про-
явил хоть какие-то человеческие качества
8
.
Несомненным во всех этих примерах является колоссальное стимулирующее воздействие,
которое снисходительность обеспечивает усилиям заключенного по «исправлению» самого
себя. Теперь он может себе представить что-то помимо тотальной аннигиляции. Ему предло-
жили отдых, доброту и мимолетное видение Земли Обетованной с обновленной идентично-
стью и принятием — даже со свободой; аннигиляция — это теперь то, чего он может избе-
жать и фактически
должен
избежать любой ценой.
Психологическая декомпрессия данной среды предназначена склонить его на сторону ла-
геря «исправления», особенно той его части, которая работает над ним. Другими словами, у
него появляется мотивация для оказания помощи чиновникам в достижении того, что они
пытаются с ним сделать. Он становится, как и доктор Винсент, их благодарным партнером по
собственному «исправлению». (74:)
6. Исповедальная мания
9
Задолго до какого-либо намека на снисходительность отец Лука и доктор Винсент ощуща-
ли доминирующую идею среды: только те, кто сознаются, могут выжить. Действительно, всѐ
в процессе грубых нападок и снисходительности — всѐ давление с целью добиться надлома и
обещанное восстановление [хорошего]состояния — служили подкреплению этой мысли. В
подобном климате у этих двух людей не было иного выбора, кроме как присоединиться к
всеобщей мании исповедаться. Первым проявлением этого компульсивного влечения была
начальная разработка ложных «преступлений». Даже когда заключенный отдавал себе отчет в
том, что его признание «нелепое», — как это было с доктором Винсентом — он начал подчи-
няться требованию сознаться и вести себя так
, как будто
он в самом деле преступник. Это
оказывалось еще более справедливым, а вина — более глубокой для тех, кто, подобно отцу
Луке, дошел до того, что поверил в собственную ложь.
Подобные первые признания предваряют (хотя тюремные чиновники не обязательно пола-
гают их таковыми) главное проявление мании сознаваться —
тотальное
очищение души. И
доктор Винсент, и отец Лука, когда их ложные признания были отвергнуты, обнаружили
средство для достижения цели, заключавшееся просто в исповедании всего с особым акцен-
том на том, что могло бы считаться наиболее греховным. При этом они вышли за рамки про-
стого розыгрыша преступной роли. Они начинали воспринимать в качестве действительных
(законных) составляющих своего «я» двух базовых идентичностей [процесса] «исправления
мышления».
Первая из них — идентичность кающегося грешника. Заключенный фактически говорит:
«Я должен определить точное местонахождение этой порочной части своего «я», этого пси-
хического нарыва, и отсечь еѐ от самого своего существа, чтобы от нее ничего не осталось и
не нанесло мне больше вреда». Это ведет непосредственно ко второй идентичности — вос-
приимчивого преступника, человека, который на любом уровне сознания не только начинает
соглашаться с юридической и моральной оценкой себя со стороны данной среды, но также
посвящает себя овладению верованиями, ценностями и идентичностями, официально счита-
ющимися желательными. Принятие этих двух идентичностей привело и доктора Винсента, и
отца Луку к высказыванию идеи насчет того, что следует избавиться от старых мыслей и
эмоций, чтобы создать место для новых. Именно это компульсивное влечение к разоблаче-
нию всего и вся обеспечивает преемственность между надломом и восстановлением, между
исповедью и «исправлением».
Мания исповеди не статична; она постоянно набирает силу (75:) и вызывает растущее чув-
ство покорности — как это описано другим священником:
Через некоторое время хочется поговорить… они настаивают, так что ты чувствуешь, что должен
что-то сказать. Стоит тебе только начать, и ты попался на обман: ты — на верхушке дерева и спус-
каешься вниз. … Если ты произносишь первое слово, всегда есть что-то еще:
«Lao
shih
» — Нет,
нет, будь хорошим мальчиком! Говори правду! —
«t'an pai» —
Сознайся! — постоянно повторяется
каждые две минуты. Я чувствовал, что хочу сказать больше просто для того, чтобы заставить его
заткнуться, он был таким настойчивым. … Это сделало меня слабым; это заставило меня желать
сдаться.
Столь же важным является, как обнаружили и доктор Винсент, и отец Лука, «творческое»
участие, которое проявляет каждый заключенный в процессе исповеди. Его внутренние фан-
тазии всегда должны быть связаны с требованиями извне. Безусловно, эти фантазии кропот-
ливо и избирательно создаются чиновниками и сокамерниками. Но они никогда полностью
не отделяются от человека, порождающего их. Это означает, что значительная доля энергии,
вложенная в исповедь, исходит непосредственно от самого заключенного. Его компульсивное
стремление к исповеди подчиняет его задаче непрерывного вырезания [себя из себя] и запол-
нения вновь собственной внутренней пустоты — при активном надзоре и полном моральном
руководстве со стороны его тюремщиков.
7. Канализирование вины
Как только мания исповеди вступает в действие, заключенный готов изучать более точную
формулу — концептуальную структуру «исправления мышления» для выражения вины и
раскаяния. Принимая «точку зрения народа», он канализирует лишенное конкретики чувство
вины в параноидальную, псевдо-логическую систему. Его ощущение греховности, прежде
неопределенное и беспричинное (нецелеустремленное), теперь вынуждено выполнять кон-
кретную работу для «исправления». Он предпринимает этот шаг, как ясно описал Винсент,
приучаясь видеть доказательства личной порочности и деструктивности в конкретных про-
шлых действиях. То, что было наиболее прозаическим или даже благородным, теперь должно
рассматриваться как «преступное».
Такое новое истолкование событий, как бы абсурдно оно ни звучало, имеет серьезные по-
следствия, потому что стимулирует непосредственно у самого заключенного силы, поддер-
живающие утверждения его среды. Он, как и любой другой, боролся с чувствами любопыт-
ства, враждебности и мстительности, не принятые демонстрировать публично, но он сохра-
нил их в памяти как часть собственного тайного мира. Теперь осознание этих (76:) чувств у
себя и, особенно, сопровождающей их скрытности заставляют его чувствовать себя тем са-
мым «шпионом», каковым его объявляют. Для него, при некотором рассмотрении, относи-
тельно легко связать этот образ себя как участника преступного сговора с прошлыми событи-
ями. Действительно, когда он занимался случайными пересудами о приближающихся комму-
нистических армиях, какая-то его часть могла бы в самом деле надеяться, что эта информа-
ция дойдет до другой стороны и принесет ей пользу; и даже если это неправда, ему довольно
просто вообразить, что все было именно так.
Поскольку «народная точка зрения» является предельным выражением пристрастности, еѐ
принятие также влечет за собой самые существенные негативные убеждения. Заключенный
участвует в осуждении самого себя не столько за то, что он
сделал,
сколько за то, чем он
был:
как гражданин Запада — и вследствие этого «империалист» — он виновен. Для него это и
есть реальный смысл «народной точки зрения», и то, как эта «точка зрения» использует но-
вости, информацию и интеллект, — всего лишь метод претворения в жизнь ее пристрастно-
сти.
Чем больше заключенный подчиняется этим черно-белым суждениям, тем больше он от-
казывается от всего, что подсказывают проницательность или компетентность, — как описы-
вает другой миссионер:
Сначала я всегда проводил различие: что касается моей совести, то это не грех, но с их точки зре-
ния это является преступлением. Я знал, что решение суда будет основываться на их точке зре-
ния… Одно и то же действие рассматривалось мной и ими с совершенно несходных этических по-
зиций — рассматривалось через разные окна. Они смотрели извне внутрь, я — изнутри наружу…
Они говорили, что правительство непогрешимо, поэтому то, что оно обнаружило, не может быть
неверным. Это ставит меня в плохое положение. Я сказал: «Я допускаю, что правительство непо-
грешимо». Они восприняли мои слова как язвительную насмешку… Позже я просил правитель-
ство о снисходительном приговоре. Я не мог утверждать, что они были несправедливы, поскольку
стоял на их точке зрения.
Когда заключенный принимает эту «более высокую» групповую мораль, ее наиболее суро-
вые суждения начинают работать сообща с наиболее тираническими частями его собствен-
ной совести; через это соединение сил он превращается из человека, просто чувствующего
себя виновным, в того, кто чувствует себя виновным именно в тех действиях, которые данная
среда считает преступными.
8. Перевоспитание: логическое изнасилование
Хотя перевоспитание отца Луки и доктора Винсента, в общем смысле, началось с момента
заключения в тюрьму, его формальное (77:) начало совпало с особым упором на групповые
занятия
(hsüeh hsi)
сразу после введения режима снисходительности. Оба обнаружили, что
значение имела не коммунистическая доктрина сама по себе, а, скорее, использование этой
доктрины и ее способов аргументации для расширения их саморазоблачения (самодискреди-
тации).
Теперь недостаточно было сознавать вину, чувствовать себя виновным или даже офици-
ально признаваться в конкретных преступных действиях. Заключенный должен был распро-
странить самоосуждение на все аспекты своего бытия и учиться рассматривать свою жизнь
как ряд позорных и злонамеренных действий — позорных и злонамеренных не только в их
возможной оппозиции коммунизму, но и потому, что они оскверняли его собственные завет-
ные идеалы.
В случае с отцом Лукой это осквернение идентичности приняло форму уверения его в том,
что он и его коллеги-миссионеры были «нехристианами» в их поведении в Китае. Такого ро-
да унижение личного достоинства применялось как к священникам, так и к мирянам. Это ил-
люстрирует следующий обмен репликами между другим священником и его тюремным ин-
структором:
Инструктор: «Ты веришь, что человек должен служить другим?»
Священник: «Да, конечно».
Инструктор: «Ты знаком с библейским высказыванием: «Я пришел на землю служить, а не прини-
мать услужение других»?»
Священник: «Да, это — мое кредо священника».
Инструктор: «У тебя в миссии был слуга?»
Священник: «Да, был».
Инструктор: «Кто убирал твою постель утром и подметал пол?»
Священник: «Это делал мой слуга»
Инструктор: «Ты жил не в полном соответствии со своей доктриной, не так ли, отец?»
Этот процесс логического изнасилования тот же самый священник объяснил посредством
марксистской терминологии и с немалой долей психологического понимания:
Они полагают, что у каждого человека имеется тезис — его позитивный элемент: работа или
убеждения; и антитезис — его слабость, которая действует против всего этого. Тезисом в моем
случае были католицизм и моя работа миссионера. Моим антитезисом было все, что работало про-
тив этого из-за моих персональных недостатков. Коммунисты попытались ослабить мой тезис и
поощряли развитие антитезиса. Усиливая антитезис и ослабляя тезис, они стремятся заменить те-
зис антитезисом в качестве доминирующей силы в этом индивидууме.
Антитезис, о котором говорит священник, — это его негативная идентичность
10
, то есть та
его часть, относительно которой его постоянно предупреждали:
(78:)
он никогда не должен
стать таким. Негативная идентичность священника, вероятно, включает такие элементы, как
эгоист, грешник, гордец, лицемер и неосторожный человек. По мере того как «исправители»
способствуют расширению и буйному росту негативной идентичности заключенного, тот
проявляет готовность подвергать сомнению более позитивный «Я-образ» (прилежный свя-
щенник, заботливый целитель, терпимый учитель), который ранее рассматривал как свою ис-
тинную идентичность. Он обнаруживает, что все большая часть самого себя впадает в неми-
лость в его собственных глазах.
На данной стадии этот заключенный сталкивается лицом к лицу с наиболее опасной ча-
стью «исправления мышления». Он переживает вину и стыд гораздо более глубокие и намно-
го серьезнее угрожающие его внутренней целостности, чем все то, что он испытал в связи с
предыдущими психологическими шагами. Его вовлекают в конфронтацию со своими челове-
ческими ограничениями, с контрастом между тем, чем он является, и тем, каким ему следо-
вало бы быть. Его эмоцию можно называть истинной или подлинной виной, или истинным
стыдом — или экзистенциальной виной
11
, — чтобы отличить от менее глубоких и более ком-
плексных форм внутреннего опыта. Он испытывает саморазоблачение, которое находится на
грани вины и стыда. Атака ведется против глубочайшего смысла всей его жизни, этики его
взаимоотношений с человечеством. Односторонняя эксплуатация экзистенциальной вины —
козырная карта «исправления мышления» и, возможно, его наиболее важный источник эмо-
ционального влияния на участников этого «исправления». Средоточием ее являются пробле-
мы, наиболее решающие для исхода «исправления мышления».
Почему этот процесс называется
логическим
изнасилованием? Конечно, нелогично так
унижать личность человека, если только этот человек не рассматривает подобное приниже-
ние как малую, но необходимую часть большей системы событий. И как раз такого рода си-
стематическим логическим обоснованием снабжают [заключенных] коммунисты через свою
идеологию. Противоречия и злодеяния заключенного связываются с историческими силами,
политическими событиями и экономическими тенденциями. Таким образом, признание им
своей негативной идентичности и изучение коммунистической доктрины становятся нераз-
делимыми, одно полностью зависит от другого. Перегруппировка утверждения и отрицания в
рамках данной идентичности требует бесконечного повторения, постоянного приложения
собственного «я» к доктрине, — и, действительно, именно в этом состоит сущность «пере-
воспитания». Заключенный, подобно человеку, проходящему курс специального психологи-
ческого лечения, должен анализировать причины своих пороков, прорабатывать ощущения
досады и раздражения (или «мыслительные проблемы») до тех пор, пока он не начнет думать
и чувствовать на языке доктринальных истин, к которым сведена вся жизнь. В этом процессе
он может действовать под руководством (79:) особого «инструктора» (его иногда называют
«аналитиком» или «аналитиком конкретного случая»), которому специальную поручено за-
ниматься его делом, сохранять все личные записи и проводить множество индивидуальных
интервью с данным заключенным. Сильные и слабые психологические стороны заключенно-
го становятся известными его персональному инструктору, а затем и другим должностным
лицам, и эффективно используются в этом подрывном процессе.
То, что мы до сих пор говорили о «перевоспитании», едва ли заслуживает такого названия:
мы говорили скорее о ломке, чем о переделке. В реальности, переделка также идет полным
ходом. Даже на более ранних стадиях атаки на идентичность и мании исповедания заклю-
ченный переживает взбадривающие состояния восстановления (реституции). Построение
негативной идентичности, наряду с растущим признанием коммунистической доктрины,
обеспечивают возникновение первых контуров чего-то нового. Он продолжает, в течение всех
этих лет заключения, громко твердить о собственной кончине; но по мере того, как движется
его перевоспитание, он сначала обнаруживает себя провозглашающим, а затем и ощущаю-
щим в себе возникновение заново вылепленной идентичности. Его чувство наготы и уязви-
мости питает рост «нового человека».
9. Прогресс и гармония
В случае дальнейшего развития новое «я» заключенного требует эмоциональной подпит-
ки. Эту подпитку поставляет достигнутое заключенным ощущение гармонии с переставшей
быть чуждой средой. Гармония — это отчасти вопрос постепенной адаптации, как ясно дали
понять доктор Винсент и отец Лука. Адаптация, в свою очередь, зависит от прогресса в «ис-
правлении»; и только тогда, когда этот прогресс демонстрируется, заключенный начинает по-
лучать признание и принятие, которые так драгоценны в подобной среде.
Затем, как описывал доктор Винсент, заключенный может испытывать глубокое удовле-
творение от решения всех проблем; от групповых дружеских отношений в жизни, работе и
переживаниях; от передачи себя во власть всемогущей силы и превращения в часть этой си-
лы; от самораскрытия в катарсисе личного признания; от ощущения себя на стороне мораль-
ной справедливости великого крестового похода массового искупления.
К концу заключения доктор Винсент и отец Лука жили вполне удобно. Достаточно серьез-
ным оказалось усовершенствование их физической среды; атмосфера откровенности и пони-
мания с полуслова была (80:) возбуждающей. Оба восстановили статус человеческих су-
ществ. Разговоры с судьями были честными встречами людей, понимающих друг друга и
считающихся с чувствами друг друга. Действительно, отец Лука чувствовал себя достаточно
свободно, чтобы высказывать сомнения и критику; и хотя он делал это частично по тактиче-
ским соображениям, в то же время он принимал терапевтическую помощь от своих тюрем-
щиков.
Чтобы оценить эмоциональную привлекательность гармонии, следует — что и делает
неизменно заключенный — сопоставить еѐ с базальным страхом и отчуждением более ран-
них стадий заключения. Вместо антагонизма и полного конфликта он чувствует соответствие
со средой, которая его ценит. Идентифицированному в качестве «прогрессивного», ему раз-
решают (и он ухватывается за это) более прямую форму самовыражения. Безусловно, он до
сих пор еще частично актер; но спектакль и жизнь все больше сближаются, и он играет вовсе
не в той степени, как он думает. По мере того, как он достигает большей близости в общении
со своими «исправителями», весь его опыт оборачивается гораздо более сильным ощущени-
ем реальности. Чиновники, в свою очередь, показывают начальную готовность принимать
заключенного таким, каков он есть — ни в коем случае не совершенного в «исправлении»,
но, по крайней мере, более подлинного в своем частичном «исправлении».