ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6217
Скачиваний: 27
действиями индивидуальных священников и своими более существенными религиозными
убеждениями:
Когда критиковали священников, я знал, что многое было правильным, и я признавал это. Но отно-
сительно существования Бога — я был убежден в пустоте их аргументов, когда они говорили, что
никакого Бога нет.
Если оставить его религиозные чувства в стороне, Лука чувствовал, что подвергся суще-
ственному личному изменению. Он обнаружил у себя большую готовность слушать мнения
других, большее терпение и не так быстро стал «впадать в гнев». Он также думал, что он
научился лучше выражать свои мысли и в значительной степени преодолел предыдущую
склонность «испытывать нервозность из-за того, что не мог выразить то, что хотел сказать».
За тот месяц, что мы работали вместе, Лука проявлял периодические признаки беспокой-
ства, «нервной диареи» и тревоги относительно будущего. Но они постепенно уменьшались,
поскольку он становился все более и более сосредоточенным и успокоившимся в условиях
гонконгского католического окружения. Его физическое состояние также улучшилось, хотя
ему сказали, что он никогда не будет достаточно здоров для активной жизни приходского
священника. Во всех отношениях он демонстрировал очевидное нежелание покинуть Гон-
конг; хотя это и не был собственно Китай, он обладал, по крайней мере, отчасти китайской
атмосферой и позволял ему использовать китайский язык. Сначала он выражал это прямо: «Я
сожалею о возможности того, что мне, вероятно, придется возвращаться в Европу». Но по-
степенно он начал признавать неизбежное, и когда наконец уехал, он смотрел вперед на бу-
дущую работу. Однако он также оглядывался назад на свою жизнь в Китае — и его настрое-
нием была печаль.
(65:)
Глава 5. Психологические этапы
Существует базовое сходство в том, что пережили доктор Винсент и отец Лука в период
коммунистического тюремного заключения. Хотя их содержали в отдельных тюрьмах, далеко
удаленных от друг друга, и хотя они весьма по-разному реагировали на «исправление», оба
подверглись одной и той же общей последовательности психологического давления. Эта по-
следовательность была по существу той же самой, несмотря на тот факт, что эти люди очень
отличались от друг друга, обладали различными личными и профессиональными стилями
жизни. И эта модель «исправления мышления» была общей не только для этих двоих: еѐ ис-
пытали на себе все двадцать пять граждан Запада, которых я интервьюировал.
Общая модель становится особенно важной при оценке историй, рассказанных мне этими
западными жителями. Каждый пытался описывать, в большинстве случаев как можно точнее,
детали испытания, из которого они только что вышли. Но сообщаемое каждым из них также
неизбежно испытывало влияние той жизненной ситуации, в которой этот человек находился в
момент своего рассказа, — его психологического перехода между двумя мирами, его личной
борьбы за целостность и интеграцию, его чувств относительно оказывающих помощь и
угрожающих коллег и незнакомцев в Гонконге, его взгляда на меня как на американца, врача,
психиатра и человека. Все эти обстоятельства могли воздействовать на его описание и осо-
бенно на эмоциональный тон. Поэтому и в ходе интервью, и позже, изучая свои заметки, мне
следовало выявить то, что было (66:) наиболее характерным и наиболее согласующимся, что-
бы оценить эту информацию с позиции моего понимания людей, снабжающих меня ею, а за-
тем собрать из кусочков сложный анализ самого процесса.
Смерть и возрождение
И доктор Винсент, и отец Лука приняли участие в мучительной драме смерти и возрожде-
ния. В каждом случае ясно дано было понять, что «реакционный шпион», попавший в тюрь-
му, должен погибнуть, и на его месте должен возникнуть «новый человек», возрожденный по
коммунистическому шаблону. Действительно, доктор Винсент все еще использовал выраже-
ние: «Умереть и родиться заново», — слова, которые он не однажды слышал во время заклю-
чения.
Никто из этих людей не инициировал эту драму сам; в действительности, сначала оба ей
сопротивлялись и пытались остаться за еѐ пределами. Но их среда и окружение не позволяли
никаких отступлений: они были принуждены участвовать, втягиваемые в воздействия вокруг
них до тех пор, пока они сами не начали чувствовать потребность исповедоваться и перевос-
питываться.
Это
проникновение психологических воздействий данной среды во внутренние
эмоции индивидуальной личности является, возможно, выдающимся психиатрическим фак-
том «исправления мышления».
Среда оказывает на заключенного непреодолимое давление, в
то же самое время допуская лишь очень ограниченный набор альтернатив приспособления к
нему. Во взаимодействии человека и среды имеет место последовательность шагов или дей-
ствий (операций)
1
— комбинаций манипулирования и реагирования. Все эти шаги вращаются
вокруг двух линий поведения и двух требований: колебания между грубым давлением и мяг-
костью (снисходительностью) и требований исповеди и перевоспитания. Физическое и эмо-
циональное давление вызывают символическую смерть; снисходительность и развертываю-
щаяся исповедь являются мостом между смертью и возрождением; процесс перевоспитания,
наряду с окончательной исповедью, создает переживание возрождения.
Смерть и возрождение, даже будучи символическими, затрагивают все существо человека,
но особенно ту его часть, которая имеет отношение к привязанностям и верованиям, к ощу-
щению существования в качестве конкретного человека, в то же самое время связанного с
группами других людей и являющегося их частью — или другими словами, к чувству внут-
ренней идентичности
2
. В самом общем смысле все, что случилось с этими заключенными,
относится к этому предмету. Поскольку все отличаются друг от друга по своей идентичности,
каждый заключенный пережил (67:) «исправление мышления» по-разному, и не каждый реа-
гировал полностью на все эти шаги; в то же время, переживания имели такой размах, что в
какой-то мере воздействовали на каждого заключенного, независимо от его предыстории и
характера.
1. Штурм идентичности
С самого начала доктору Винсенту говорили, что он на самом деле не был доктором, что
все, чем он себя считал, было просто личиной, под которой он скрывал то, чем был в дей-
ствительности. И отцу Луке говорили то же самое, особенно относительно сферы, которая
являлась для него наиболее драгоценной — его религии. Это утверждение поддерживалось
всеми физическими и эмоциональными нападками первоначальной стадии заключения: дез-
ориентирующие, но обвиняющие допросы; унижающие занятия «борьбой»; причиняющие
боль и стесняющие оковы; и более непосредственная физическая жестокость. И доктор Вин-
сент, и отец Лука начали утрачивать свои точки опоры относительно того, кто они и что, и в
каких они отношениях с товарищами (собратьями). Каждый ощущал, что его чувство соб-
ственного «я» становится аморфным и бессильным и все более подпадает под контроль тех,
кто намерен в будущем заново пересоздать это чувство. Каждый в какой-то момент был готов
сказать все, что угодно тем, кто держал его в неволе (и
быть
) тем, кем они потребуют.
Каждого довели до состояния чего-то не полностью человеческого и все же не совсем жи-
вотного, более уже не взрослого и, однако, не совсем ребенка; взрослый человек был постав-
лен в положение младенца или неразумного животного, беспомощного существа, управляе-
мого большими и более сильными «взрослыми» или «инструкторами». Помещенный в эту
регрессивную позицию, каждый чувствовал себя лишенным силы, власти и индивидуально-
сти взрослого существования.
У обоих началась интенсивная борьба между взрослым человеком и сотворенным ребен-
ком-животным, борьба против регресса и дегуманизации. Но каждая попытка со стороны за-
ключенного подтвердить взрослую человеческую сущность и выразить собственную волю
(«Я — не шпион. Я — доктор»; или «Это, должно быть, ошибка. Я — священник, я говорю
правду») рассматривалась как проявление сопротивления и «неискренности» и вызывала но-
вые угрозы и нападки.
Не с каждым заключенным обращались так сурово, как с доктором Винсентом и отцом
Лукой, но каждый испытывал подобные внешние нападки, ведущие к некоей форме внутрен-
ней капитуляции — отказу от личной автономии. Эта атака на автономию и идентичность
простиралась даже на сознание, чтобы люди начали существовать на уровне, (68:) который не
был ни сном, ни бессонницей, а скорее промежуточным гипнотическим состоянием. В этом
состоянии они не только с большей готовностью открывались влиянию, но были также вос-
приимчивы к разрушительным и агрессивным импульсам, возникающим в них самих
3
.
Этот подрыв идентичности и есть тот удар, посредством которого заключенный «умирает
для мира», предпосылка для всего последующего.
2. Создание вины
Доктор Винсент и отец Лука обнаружили, что их единодушно осудила «безошибочная»
среда. Послание о виновности, которую они получили, было как экзистенциальным (ты
явля-
ешься
виновным!), так и психологически требующим (ты должен научиться
чувствовать
се-
бя виновным!). По мере того, как этот индивидуальный потенциал вины начал использовать-
ся, оба человека не имели иного выбора, кроме как испытывать — сначала неосознанно, а
затем сознательно — чувство (ощущение) греховности. Оба настолько прониклись атмосфе-
рой вины, что внешние обвинения в преступности слились с субъективными ощущениями
греховности — ощущениями того, что что-то сделано неправильно. Чувство возмущения, ко-
торое в такой ситуации могло послужить источником силы, было недолговечным; оно посте-
пенно уступило ощущению, что наказание является заслуженным, что следовало бы ожидать
большего.
Создавая свои первоначальные ложные исповеди, доктор Винсент и отец Лука начинали
признавать эту роль преступников. Постепенно внутри них был порожден голос, говоривший
все громче: «Это моя греховность, а не их несправедливость заставляет меня страдать — хотя
я еще не знаю полную меру своей вины».
В этот момент их вина была все еще рассеянной, неопределенной и все же глубоко прони-
кающей совокупностью чувств, которую мы можем назвать беспричинным ощущением ви-
ны
4
. Другой заключенный ясно выразил это:
Что они пробовали внушить нам, так это комплекс вины. Мой комплекс заключался в том, что я
виновен. … Я — преступник — таково было мое ощущение днем и ночью.
3. Самопредательство
Серии доносов на друзей и коллег, которые потребовали от доктора Винсента и отца Луки,
имела особое значение. Мало того, что измышление этих обвинений увеличивало их чувства
вины и стыда, оно ставило их в положение ниспровергающих структуры собственных жиз-
ней. По существу, их заставили (69:) отречься от людей, организаций и стандартов поведе-
ния, сформировавших матрицу их предыдущего существования. Их заставили предать не
столько друзей и коллег, сколько жизненно важную сердцевину самих себя.
Самопредательство расширялось путем принуждения «принимать помощь» и, в свою оче-
редь, «помогать» другим. В рамках причудливой этики тюремной среды заключенный оказы-
вается в положении нарушающего наиболее священные нормы личной этики и поведенче-
ских стандартов, почти не осознавая этого. Степень нарушения повышается на самых ранних
этапах этой игры через механизм совместного (коллективного) предательства, описываемого
другим священником:
Лидер камеры продолжал требовать информацию относительно деятельности католической церк-
ви. Он хотел, чтобы я обвинил других, а я не хотел делать это. ... В камеру был помещен китайский
священник, и он сказал мне: «Ты ничего не можешь с этим поделать. Ты должен сделать какие-то
разоблачения. Тебе следует выступить с тем, что коммунисты и так уже знают о деятельности тво-
ей церкви...». Гораздо позже меня поместили в другую камеру, чтобы вынудить признание у фран-
цузского священника. Он был упрямым и сидел в одиночном заключении несколько месяцев. Он
был очень напуган и напоминал дикое животное. … Я заботился о нем, выстирал его одежду, по-
мог ему успокоиться. Я посоветовал ему признаться в том, что они, возможно, уже знали.
Хотя существует постоянная напряженность между сдерживанием и предоставлением во-
ли своим чувствам, некоторая доля самопредательства быстро начинает казаться путем к вы-
живанию. Но чем большая часть «я» принуждается к предательству, тем сильнее соучастие с
тюремщиками; именно таким образом они устанавливают контакт с любыми подобными
тенденциями, уже существующими у самого заключенного — с сомнениями, антагонизмами
и двойственными отношениями, которые каждый из нас скрывает под поверхностью своей
лояльности. Эти узы предательства между заключенным и средой могут развиваться до мо-
мента, когда ему начинает казаться, что это все, что ему осталось; путь назад становится все
более и более трудным.
4. Точка слома: тотальный конфликт и базальный страх
Вскоре отец Лука и доктор Винсент оказались в абсолютном тупике в отношениях с окру-
жением. На каждого из них смотрели не только как на врага, но и как на человека, шагающе-
го абсолютно не в ногу. Они отдавали себе отчет в болезненном несоответствии с инкрими-
нируемыми истинами по поводу их прошлого, и все же в тот момент им было (70:) неясно, в
чем эти «истины» заключались.
В то же самое время они были поражены неумолимостью среды. Правительство, будучи
непогрешимым, уступать не собиралось; это «упрямый преступник» обязан был «изменить-
ся». Их ситуация была похожа на положение человека, внезапно изъятого из обычной рутины
и помещенного в больницу для преступных безумцев, где его обвиняют в ужасающем, но не-
определенном преступлении, в котором он, как ожидается, признается; где его притязание на
невиновность рассматривается как признак болезни, как параноидальное заблуждение; и где
все другие пациенты полностью посвятили себя задаче принудить его к признанию и «исце-
лению»
5
. Ощущение тотального коренного изменения похоже на состояние Алисы после па-
дения в кроличью нору; но причудливость этого переживания ближе к ощущению героя Каф-
ки.
Дилемма заключенного ведет его к состоянию антагонистического отчуждения. Он не
полностью отдаляется от данной среды, потому что даже антагонизм — это форма контакта;
но он полностью отрезан от необходимой помощи любящего общения и родственности (при-
вязанности), без которых он не может выжить. И в то же самое время все возрастающее са-
мопредательство, чувство вины и утрата идентичности — все соединяется, чтобы сделать его
чуждым самому себе — или, по крайней мере, тому «я», которое он знал. Он может размыш-
лять о будущем только с безнадежностью и страхом. Кажется, буквально и эмоционально,
что нет никакого спасения от этого герметично-запечатанного антагонизма.
Поскольку атаки продолжаются и поскольку они направлены на внутренний мир, он начи-
нает испытывать одну из наиболее примитивных и болезненных эмоций, известных человеку,
— страх тотального и полного уничтожения (аннигиляции). Этот базальный страх
6
— рас-
сматриваемый некоторыми в качестве унаследованного предшественника всех человеческих
тревог — становится конечным фокусом всех тюремных давлений. Он питается всеми угро-
зами и обвинениями извне, а также всеми разрушительными эмоциями, поощряемыми из-
нутри. Страх усугубляется пугающим осознанием того, что данная среда, похоже, способна
превратить его в реальность. Доктор Винсент не только боялся уничтожения; он действи-
тельно чувствовал себя
уничтожаемым
. Именно это подтверждение примитивного страха
привело его к надежде на облегчение от быстрой смерти.
Это тот момент, когда ломается физическая и психическая интеграция. Некоторых заклю-
ченных сильная тревога и депрессия могут довести до суицидальной озабоченности и попы-
ток самоубийства.
Они отвратительно ругали меня. У меня было такое чувство, что все были на меня злы и презира-
ли меня. Я думал, почему они презирают меня? (71:) Что я сделал? … Я ел очень мало … Я отка-
зывался от еды и питья … Я чувствовал себя очень подавленным. Я чувствовал, что не имел ника-
ких шансов… Это было до такой степени совершенно безнадежно. В течение шести недель я ду-
мал только о том, как бы убить себя.
Другие испытывают обман чувств и галлюцинации, обычно связываемые с психозом:
Я слышал допросы внизу и однажды услышал, как назвали мое имя. Я слушал, как китайца натас-
кивали, чтобы он давал показания о том, как я собирал информацию о движении войск… На сле-
дующий день я узнал голос своего китайского бухгалтера, которому говорили, что я сознался в том
же самом, и поэтому его признание лучше согласуется с моим… Однажды я слышал, как охранни-
ки в дружеской беседе с немцем говорили, что утихомирят меня, заперев в клетку, которую обычно
использовали гоминдановцы … Я чуть не свихнулся.
Такие признаки являются ясным свидетельством, что теряется способность справляться со
своей средой. Вместе с тем, они представляют собой — как и любые психиатрические симп-
томы — защитные усилия, попытки со стороны человеческого организма отразить нечто вос-
принимаемое в качестве еще большей опасности: в данных случаях, предчувствие тотальной
аннигиляции.
Многие из скоротечных галлюцинаций отца Луки представляли собой всего лишь подоб-
ную комбинацию упадка сил и восстановления нормального состояния. То, что он воображал
(и верил), что консул посещал его тюрьму или что он вновь среди друзей-христиан, было
свидетельством потери способности отличать реальное от нереального. Но, переживая этот
обман чувств, содержание которого подкрепляло его фантазии о спасении, отец Лука упорно
оставался верным собственной жизненной силе, одновременно отвращая базальный страх
7
.
Ни один заключенный, каковы бы ни были его защиты, никогда полностью не преодолевал
этот страх полного уничтожения. Он сохранялся у каждого в большей или меньшей степени
весь период заключения, и в некоторых случаях в течение длительного времени после. Это
было постоянное внутреннее напоминание об ужасном положении, с которым он вполне мо-
жет снова столкнуться, если вызовет недовольство у своих тюремщиков.
К этому моменту непосредственные перспективы заключенного, по-видимому, должны за-
ключаться в физической болезни, психозе или смерти. Если его смерть должна остаться сим-
волической, а психический ущерб следует удержать в развитии в рамках (72:) обратимой ста-
дии, нужно обеспечить какую-то форму отчаянно необходимого облегчения.
5. Снисходительность и перспектива
Это облегчение достигается с помощью внезапной перемены в официальном отношении
— введения в действие снисходительности. Неожиданное проявление доброты, обычно име-
ющее место только в момент достижения заключенным предела, взламывает тупик между
ним и этой средой. Ему разрешают — и даже показывают, как это делается, — достичь неко-
торой степени гармонии с внешним миром.
«Снисходительность» не означает, что эта среда хоть в чем-то отказывается от своих тре-
бований или от своих стандартов реальности. Она просто снижает давление таким образом,
чтобы заключенный сумел впитать принципы этой среды и приспособиться к ним. Когда
доктор Винсент после двух месяцев заключения внезапно столкнулся с дружелюбием и ува-
жением вместо цепей и борьбы, принуждение к исповеди не исчезло. Фактически, эффект
снисходительности должен был поощрить его к еще большим усилиям в этом направлении.
Он мог делать эти усилия, поскольку мягкость в отношении него сопровождалась указаниями
(инструктированием); у него был шанс научиться и действовать так, как от него ожидали.
Отцу Луке повезло меньше. Ему также после одного месяца дали передышку: сняли цепи и
наручники и позволили поспать; но его опыт оказался необычным — мягкость не сопровож-
далась инструктированием. Он готов был подчиняться (его ложное признание, среди прочего,
являлось глубоким выражением уступчивости); но он не сумел найти желательный подход.
Поэтому в его случае был создан новый тупик, что и выразилось в грубом прекращении мяг-
кого отношения к нему.
Выбор времени и обстановка для проявления снисходительности могут быть чрезвычайно