ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6192
Скачиваний: 27
мужества и силы. Он показал свое желание выжить даже перед лицом увечья. Его галлюци-
нации содержали в себе фантазии самоутверждения — выздоровления, спасения и возвраще-
ния к деятельности священника — наряду с элементами вины. В то время он сумел также
призвать на помощь веру в религиозную цель своего страдания («епитимья за мои грехи»).
Искалеченный и беспомощный, он смог глубже проникнуть в свое эмоциональное бытие и
вспомнить о большинстве важнейших форм надежды, известных ему из прошлого: религиоз-
ное товарищество; уголки земли, прекрасные и одновременно неизменные; и, больше всего,
грустные песни, которые напоминали ему о материнской любви и нежности. Его крах иден-
тичности был временным; теперь он стремился всегда вновь подтверждать в себе то, что це-
нил более всего и на что мог положиться. И в то же время он удерживал свой внутренний
опыт в пределах собственного религиозного стиля. Его заключение было продолжением его
длящегося всю жизнь самоочищения. Его вера была мощным союзником, которого он не мог
бы предать ни при каких условиях: следовательно, его драматическое утверждение о том, что
«для того, чтобы уничтожить мою религию, нужно вынуть мое сердце и убить меня» — од-
новременно является и выражением веры (кредо), и подавлением неуверенности в себе.
Это самое кредо и преданность церкви, стоящая за ним, привели к его самой большой бо-
ли в ходе «исправления». Как «либерал» он уже был в конфликте с «нетерпимыми» (и воин-
ственно настроенными) коллегами, в организации заговора с которыми теперь его обвиняли.
Как «либерал», он мог также «чувствовать» обоснованность ряда возражений коммунистов
против официальной и неофициальной деятельности церкви. Его особенно язвили обвинения
в том, что церковь занималась такими внешне «полезными, добрыми» делами, как помощь
больным и бедным, по собственным эгоистическим мотивам: это было бы «лицемерие» в его
наихудшем виде. Но он был восприимчив к этому не только потому, что был либералом; ведь
именно в этом вопросе его чувство вины, и личное, и экзистенциальное, эксплуатировалось
особенно усердно. Здесь негативный образ — и его самого, и церкви — был и невыносимым,
и неизбежным.
Поиски Лукой «искренности», так же, как его «китайскость», к концу заключения привели
его к позиции (106:) гармонии с чиновниками: все становились все более и более «откровен-
ными» и «искренними». Но это была искренность, доставшаяся дорогой ценой, и она приве-
ла его к несообразному положению, когда он «помогал» собрату-священнику «исповедаться»
в преступлениях — наиболее далеко зашедшая его авантюра в области «предательства». Он,
разумеется, по-прежнему «выслушивал исповеди»; но теперь он делал это в «искренней»
гармонии с оппозицией.
Все же это также было лишь частичным и преходящим. Сразу после освобождения его ре-
лигиозные коллеги вновь идентифицировали его как преданного католического священника,
которым в действительности он никогда не прекращал быть. Он также столкнулся лицом к
лицу с щекотливой проблемой восстановления своей идентичности в качестве либерального
исповедника, глубоко преданного авторитарной католической церкви. Приспособляемость
(гибкость) его идентичности требовала, чтобы он критически (тщательно) исследовал ком-
мунистов, католическую церковь и самого себя. Глубоко ощущая стыд и вину из-за того, что
он предал церковь (и себя), он чувствовал потребность заново пережить и вновь оформить
свои отношения с ней. Таким образом, в истории «непослушной маленькой девочки», обра-
щенной в активный католицизм несмотря на родительские возражения, пересказывается его
собственный опыт вступления в ряды духовенства. Его «либерализм» обязывал обратить
слух к ряду коммунистических идей; но это затрагивало его куда меньше, чем личные, свя-
занные с верой, католические поиски. Теперь, как и прежде, он мог справляться со своими
конфликтами в пределах религиозной структуры.
Он выразил ощущение, что тюремное заключение сделало его более открытым для влия-
ния других, более смиренным; это, возможно, важные перемены, но они проявились, скорее,
как усиление уже существующих у него черт характера, а не как возникновение новых
свойств. Вероятно, необходимость отказаться от большей части своего «китайского» «я» бы-
ла для отца Луки даже более глубоким сдвигом, оставив его в состоянии скорби, которая воз-
никла не в заточении, а после освобождения. Однако у меня он оставил впечатление, что из
его осторожной, болезненной и направляемой совестью тщательной оценки идей и эмоций, в
какой-то степени переделанных, но по-прежнему либеральных (и не совсем утративших ки-
тайский оттенок), вновь возрождается отец-исповедник.
Профессор Герман Касторп: покорный ученый
Давайте теперь исследовать опыт другого человека, который попадает в эту общую кате-
горию явно дезориентированных, однако реагировал совсем не так, как доктор Винсент или
отец Лука. Биолог из Центральной Европы в возрасте около пятидесяти пяти лет, профессор
Касторп был (107:) представлен мне работником его консульства в Гонконге. Двое-трое из
других моих субъектов исследования, встречавшие его в тюрьме, сказали мне, что он был
«весьма прогрессирующим»; но когда он прибыл на встречу со мной всего лишь через не-
сколько дней после освобождения, лучше всего его можно было бы описать как «потерянно-
го». Вдобавок к страху и подозрительности, типичным для периода после тюремного заклю-
чения, его одолевало одиночество, и он стремился к групповой защите, где только мог: «Даже
при переходе улицы я ждал, пока соберутся несколько человек, и переходил улицу с груп-
пой». Он приветствовал возможность обсудить со мной случившееся с ним, и так явно
наслаждался нашими тремя длившимися по полдня совместными сессиями, что каждый раз
уходил крайне неохотно. Тем не менее, несмотря на многословные ответы на мои вопросы и
стремление продлевать наши беседы, его поведение было неопределенным и сдержанным,
очень напоминающим стереотип «рассеянного профессора».
И в родной Австрии, и в течение двадцати пяти лет в Китае профессор Касторп жил спо-
койной, мирной и обособленной жизнью ученого. Прилежный, упорный и одаренный работ-
ник, любимый преподаватель, он потворствовал — или даже выходил за рамки — своему
стремлению удовлетворить требования других:
У меня всегда была склонность удовлетворять людей… Я никогда не хотел никого расстраивать.
Если мне дают работу, я стараюсь добиться большего успеха, чем от меня ожидают… Если вы мне
даете достаточное жалованье, вся моя энергия к вашим услугам.
Он приписывал эти черты своему «строго католическому» и «очень консервативному»
тевтонскому воспитанию; суровому и «хладнокровному, здравомыслящему» отцу, бывшему
правительственным чиновником, который хотя и оставался на заднем плане в большинстве
семейных вопросов, имел мнения, с которыми считались («Что он будет думать обо мне, если
я сделаю что-то не так?»); и даже в большей степени «властной» матери («Она из тех, кому
другие люди подчиняются — даже собаки слушаются ее»), управлявшей всеми в хозяйстве,
покупавшей все носки и нательное белье Германа, пока ему не исполнилось двадцать два го-
да, и создавшей в пределах дома атмосферу, гарантирующую, «что все должно быть сделано
так, чтобы мать была довольна».
В процессе обучении он активно работал с целью угодить преподавателю; и в течение
многих последующих лет он продолжал стремиться к тому, чтобы понравиться другим, и
уклонялся от раздоров и препирательств.
Мне не нравилось, чтобы преподаватель сердился на меня. Движущей силой было стремление
удовлетворить преподавателя. Так было лучше для всех, и для него (108:), и для меня… Я всегда
стараюсь узнать, с чем я мог бы согласиться в другом человеке… Я не люблю людей, которые вы-
зывают крупные конфликты.
Точно так же он без возражений принимал католическую религию, в которой был воспи-
тан. Его гораздо меньше интересовала догма, чем верность, которую он испытывал по отно-
шению к моральным принципам, к семье и церковной организации вокруг неѐ: «Я отношусь
к людям, которым необходимо жить в какой-то организации или сообществе, чтобы ощущать
потребность делать добро».
Он расцвел на «простой культурной форме жизни» Движения молодежи, в котором он
участвовал, особенно благодаря его «чистому», пуританскому акценту и его целеустремлен-
ности: «Я люблю людей с твердыми убеждениями, которые придерживаются их».
Но одной областью, в которой он нашел активное самовыражение и которая стала для него
поистине «святая святых», была наука:
Я — ученый по убеждению. Я был им с самых юных лет. Это то же самое, как художник пользует-
ся своим искусством. Я люблю использовать свои руки, оборудование, экспериментировать и
учить других.
Он даже бросил вызов родителям, начав эту карьеру, поскольку они имели в виду для него
совсем другую профессию; но в то же время он полагал, что его научные интересы были
наследием от деда по материнской линии. Он также ощущал, что в работе — в страсти к ис-
следованию, в преподавательских способностях, в оригинальности подхода к конструирова-
нию аппаратуры — он был, подобно матери, «ведущей личностью», человеком, за которым
стремились следовать другие.
Он избегал соображений философии и метафизики («Чем больше о них думаешь, тем
больше запутываешься»), и его не волновали политика или абстрактные идеологические
принципы любого вида; единственное, что имело для него значение, это — функционирова-
ние системы:
Меня не интересуют названия — монархия, демократия, диктатура. Я интересуюсь тем, как все ре-
ализуется — как все работает. Я прямо-таки чувствую, что должен быть фактор стабильности.
Приехав в Китай по приглашению миссионерского университета, он посчитал условия
вполне подходящими как для личной, так и для профессиональной жизни. Он достаточно
любил свою умную, энергичную жену; но с готовностью переносил долгие разлуки, вызван-
ные европейским лечением, которого, как говорили, требовали еѐ болезни (109:), если для
управления его домашним хозяйством на это время удавалось найти другую столь же воле-
вую женщину. Никогда особенно не увлекавшийся чувственной стороной жизни, он пылко
погружался в преподавание и исследования. Он расцветал в трудных рабочих условиях и
прямо-таки наслаждался осознанием того, что его профессиональные навыки были необхо-
димы. Кроме того, его восхищал медленный темп китайской жизни и то, что он называл «ду-
хом компромисса» китайского народа. Он без труда слился с окружающей средой:
Очень интересно, как среда влияет на тебя… Студенты ели определенным способом. Я начал ав-
томатически есть точно так же, как они… Я даже начал называть собаку по-китайски.
Его оценка политических режимов, при которых он жил, зависела в значительной степени
от тех, кто его окружал. Поэтому на него сначала произвело впечатление националистическое
правительство, «потому что я видел энтузиазм студентов»; позже он разделял с ними сильное
негодование по отношению к японским захватчикам, но потом он обнаружил «нескольких
японцев, которые не были плохими людьми», объясняя, что «в каждом я могу видеть что-то
хорошее». По большей части, однако, мир вокруг его не интересовал, если он не имел отно-
шения к его работе. Его не интересовало психологическое тестирование, но, «если кто-то
что-то говорил мне обо мне, я всегда думал, что он, вероятно, прав — что-то в этом должно
быть».
Он продолжал работу и после того, как коммунисты пришли к власти; но когда новый ре-
жим взял на себя руководство его университетом, он решил уехать, потому что «я думал, что
не смогу приспособиться». При получении выездной визы он столкнулся с проволочками, за
которыми последовал его неожиданный арест.
В тюрьме с самого начала его реакция заключалась в том, чтобы признаться во всем, в чем
только можно, в отношении собственных прошлых действий, и стараться не восстанавливать
против себя тех, кто лишил его свободы. По сравнению с отцом Лукой и доктором Винсентом
примененные к нему методы давления были относительно мягкими: никакие цепей, никаких
наручников и никаких настойчиво крайних обвинений, которые ведут к фальсификации. Со
своей стороны, он предпринимал последовательные усилия приспособиться, насколько было
для него возможно, к этой трудной среде, вместо того, чтобы интересоваться моралью или
идеологическими проблемами. «Трудно сказать, как я себя чувствовал. Я не могу об этом су-
дить, хотя могу легко решить, какой линии поведения следует придерживаться». Его личное
признание не слишком акцентировалось, и его (110:) быстро подвергли перевоспитанию. К
сессиям
hsüeh hsi
он применил подход ученого:
Я был очень внимателен. Я хотел выяснить, о чем это. Моя позиция была позицией исследователя.
Его подход оказался осуществимым благодаря тому, что его тюремщикам не удалось пре-
вратить его в особую мишень, как они это проделывали с большинством других европейцев.
«Они видели сразу, что я безобиден. Если я говорил мало, то и они не ожидали слишком мно-
гого». Кроме того, он был изобретателен в своем простодушии.
С самого начала я сказал, что думал, и это облегчило для меня ситуацию… По своей природе я —
контрреволюционер. Я не люблю, когда все переворачивают вверх тормашками. Поэтому когда
коммунисты сказали: «Ты — контрреволюционер», они были правы, и я признал это. Я сказал:
«Да, я контрреволюционер». Если признавать вещи открыто, они не смогут поднять по этому по-
воду большой шум, они просто читают тебе проповедь. Но когда ты рассказываешь им всякие ис-
тории, они приходят в ярость.
Но его «научно-исследовательская работа» (он был, в конце концов, участником-
наблюдателем) привела к тому, что он признал обоснованной большую часть «данных».
Я начал понимать многое из того, чего не понимал прежде… Это была логичная система сама по
себе — там говорилось о распределении земли, почему арендаторы были бедны — о потерях Ки-
тая от международных империалистов — вопросы, ранее никогда не интересовавшие меня. Я уви-
дел впервые, как все это воспринимали китайцы. У меня развилась целая концепция по этим про-
блемам.
Не мог он и освободиться от влияния предубеждения, выраженного в жаргоне его препо-
давателей, хотя и принимал его именно за то, чем он был: «Старый Китай был плохой, новый
Китай — хороший, и Америка плохая — это официальный язык».
Он оказался способным даже начать принимать коммунистическую точку зрения по пово-
ду собственной преступной вины, хотя она базировалось всего лишь на антикоммунистиче-
ских заявлениях, высказанных им ранее: «То, как я говорил раньше, повлияло на других лю-
дей и восстановило их против коммунистов — так что, с их точки зрения, я являюсь винов-
ным». Но он был совершенно неспособен проявлять глубокое внутреннее чувство греховно-
сти, и его сокамерники часто критиковали его за то, что у него не было никакого
«
ощущения
вины». Он полагал, что ожидать подобного чувства «от человека — значило бы ожидать
слишком многого, потому что мир — не религиозный орден, и их требования (111:) были
слишком высоки».
Он рассматривал коммунизм как религию, мысль, которую он часто повторял в ходе
наших бесед, однако в то же время он сумел твердо придерживаться общих принципов соб-
ственной католической веры. Здесь он еще раз использовал подход ученого.
Я обычно подчеркивал научное объяснение мира, говоря, что должно было быть начало, и поэтому
религия имеет место. Они обычно отвечали: «Это — научная религия, и это нормально». Офици-
ально они, как предполагалось, были против суеверия, а не против религии.
В то же время его чувство причастности к католической религии было чрезвычайно важно
для того, чтобы он мог держаться за свое ощущение личности.
Я всегда выяснял, была ли это Пасха или какой-нибудь другой католический церковный праздник,
чтобы быть в состоянии придерживаться их традиции… Если бы у меня не было никакого религи-
озного фона, возможно, я совершил бы самоубийство.
Он был доволен более благосклонным обращением с ним, когда его во все большей степе-
ни стали рассматривать как «прогрессирующего»; но его тревожил перевод из одной камеры
в другую, вызывавшийся этой переменой в статусе. «Мне не нравилось менять группы. Я
чувствовал, что принадлежу группе, как цыпленок принадлежит своей стае». Кроме того, по
прошествии времени он стал находить свое «исследование» все менее и менее полезным:
После того, как я понял основные принципы, все это начало мне надоедать — тогда главным стало
уклоняться от неприятностей… Десять часов в день — это слишком много, ты пресыщаешься, и
это уничтожает более глубокие интересы.
Но у него всегда сохранялась сильная потребность угождать тем, кто держал его в плену, а
также скрытое желание быть свободным от них — отражавшееся в повторявшемся время от
времени сне, который снился ему в период заключения.
Мне снилось, что мне разрешили пойти домой в дневное время. Я не помнил, должен ли был вер-
нуться вечером, или мне разрешили вернуться на следующий день. Я думал: «Ты — тупица, сдела-
ешь что-нибудь не так, и тот человек очень сильно рассердится на тебя».
В ассоциациях с этим сном он связывает его с действующей всю его жизнь моделью укло-
нения от конфликта через подчинение. (112:)
Я не хотел раздражать чиновника, я обычно всегда уступаю, чтобы избежать конфликта… Это я
должен был спросить его, когда возвращаться, а не нарушать правила… Я чувствую, что я именно
такой человек — который все делает не так и страдает забывчивостью — это могло случиться со
мной… Я всегда должен удовлетворять, радовать людей.
После освобождения его «потерянный» внешний вид отражал и эмоциональную, и идео-
логическую дезориентацию. Иногда, подобно Винсенту, он, казалось, очень стремился к без-
опасности, известной ему по тюрьме. В другие моменты он критиковал несправедливые ме-
тоды коммунистов, но затем смягчал свою критику, используя язык «исправления мышле-
ния»: «Конечно,
народ
знает это». О своих бывших тюремщиках он сказал: «Объективно го-
воря, они неправы. Но этих людей нельзя не уважать. Они упорно трудятся, приносят жертвы
и имеют определенную человеческую ценность».
В личном смысле он был очень неустойчив в эмоциях. У него легко возникали привязан-
ности к людям, которых он встречал в Гонконге, особенно если они также только что вышли
из китайской тюрьмы. Он с готовностью заплакал, когда один из этих друзей покинул эту ко-
лонию; он также плакал, просто слушая грустную музыку. Но, несмотря на все трудности, у
него звучала оптимистическая нотка, когда он признавал свою потребность «устоять и вос-
становиться», сравнивая себя с «бизнесом, который обанкротился и теперь должен начать все
сначала». Он казался в целом менее эмоционально выведенным из душевного равновесия,
чем доктор Винсент или отец Лука; и другие мои субъекты исследования, знакомые с ним,
говорили о своем ощущении, что он перенес это испытание намного лучше, чем они.
Один из его способов справляться с собственной дезориентацией состоял в том, чтобы по-
пытаться рассматривать «исправление мышления» со стороны, обсуждать его общие прин-
ципы, его эффективность и его структуру людских ресурсов. В то же время он обычно пы-
тался оценить, насколько полезен был данный опыт для него самого; его заключения были
двойственными, но полезными для него в проработке чувств.
Несколько месяцев стоили бы этого — но не три года… Я не настолько обращен в их веру, чтобы
следовать их путем на все сто процентов — но то, что я видел и узнал, чего-то стоит.
Он стремился придерживаться фаталистического отношения к своему тюремному заклю-
чению: «Тут ничего нельзя было поделать — как при переломе ноги… Это была революция,
и у них было оружие, а у меня — нет». И оставаться критически настроенным к обоим ми-
рам: «Я не могу сказать, что это было правосудие, но я также не могу сказать, что (113:) пра-
восудие существует здесь, в Гонконге».
Однако за время пребывания в Гонконге он начал более критически относиться к комму-
нистам, подвергая сомнению большую часть того, чему они его учили, и особенно осуждая
их полицейские методы.
Человек, с которым ты знаком, должен рассказывать о тебе все — они хотят проверять все. Мне не
нравится этот полицейский элемент государства. У меня позиция старого Китая — лучшее прави-
тельство — то, которого ты не видишь или не чувствуешь вообще… Там с момента, когда ты вста-
ешь утром, до того момента, когда ты ложишься спать ночью, они контролируют тебя.
Во время нашей последней беседы его слова опять были скорее примирительными, чем
критическими. О собственном опыте он сказал:
Мне это не нравится; я потерял слишком много. Но когда направляешься в подобную страну, сле-
дует ожидать, что такое может случиться… Кого я могу обвинить? Весь Китай, потому что он та-
кой отсталый? Гоминьдан [националистов], потому что они были так коррумпированы? Коммуни-
стов, потому что они сумели добиться победы?
И о коммунизме вообще:
Коммунизм хорош для китайцев — для стран с примитивными экономическими условиями, — но
я не могу вообразить это для Запада… Но если он заставит Запад сильнее ощущать потребность в