ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6210
Скачиваний: 27
социальной реформе, тогда он принес какую-то пользу.
Он начал предпринимать активные усилия, чтобы перестроить личную жизнь, занимаясь
поисками новой преподавательской работы на Дальнем Востоке опять-таки в сотрудничестве
с католической миссионерской группой. Он понял, что его заинтересованность в идеологиче-
ских вопросах окажется для него гораздо менее важной, как только он вернется к работе:
«Когда я найду другую работу, все наладится — тогда я не буду больше говорить об этих дру-
гих вещах».
Паттерны молодости профессора Касторпа, его тюремного заключения и периода после
освобождения предполагают идентичность покорного ученого. Он был последовательно по-
корен в попытках угодить родителям, преподавателям, западным и китайским партнерам,
жене, тюремным должностным лицам, друзьям в Гонконге, которые прошли через те же ис-
пытания, и в ходе наших бесед — мне. Начиная с родителей, он (114:) мог быть уверенным в
любви и защите только постольку, поскольку он выполнял пожелания других людей; уступ-
чивость означала открытость для их влияния. Следовательно, «исправление мышления» ока-
зало на него глубокое влияние, и у него сохранилось больше идеологии этого «исправления»,
чем у доктора Винсента или отца Луки.
Тут налицо кажущееся противоречие: человек, наиболее покорный и открытый для влия-
ния, в конечном итоге выглядит наименее эмоционально затронутым процессом «исправле-
ния мышления». Однако это противоречие исчезает, если мы признаем, что люди, подобные
профессору Касторпу, имеют способность держаться за то, что наиболее важно, в то же вре-
мя внешне отказываясь от очень много в себе. Как только он стал ученым — так разрешился
его кризис идентичности в юности — эта идентичность стала наиболее ценной и самой твор-
ческой частью его существа. Наука имела для него ту же мистическую привлекательность,
которую медицина имела для доктора Винсента и духовный сан — для отца Луки, потому что
она позволила ему направить свою энергию в определенное русло и найти индивидуальную
форму самореализации. Это была та единственная область, в которой он мог проявлять де-
монстративное неповиновение (родителям, жене или существующим интеллектуальным
принципам), стать лидером людей и найти страстный смысл в жизни.
С другой стороны, хотя статус ученого был чем-то специфически
его собственным
, у это-
го положения также имелись глубокие связи с ранними семейными идентификациями. Он
чувствовал, что ученый в нем был частью материнского наследия, и он ассоциировал эту
мощную часть себя с матерью. Независимо от своих требований, родители передали ему
сильное чувство преданности семье, религии и национальности (последнее скорее в смысле
культурном, чем политическом). Это чувство преданности содержало в себе целеустремлен-
ность, которой он восхищался; и эту целеустремленность — усиленную подавляемой сексу-
альностью — он принес в собственную научную работу. Таким образом, находясь «под ог-
нем» (в тяжелой ситуации), он мог призвать в качестве подкрепления католическую религию
и позицию научного исследования
2
; это не была догма чего-либо значимого, скорее, это было
ощущение подтверждения и методов выживания, причем и то, и другое могло быть источни-
ком силы.
Профессору Касторпу также повезло с высоким статусом, соответствующим ученому в
среде «исправления мышления». Действительно, именно идентичность ученого была тем, на
что всегда претендовали коммунистические теоретики. Поэтому пока он подчинялся в во-
просах идеологии (которые никогда не имели для него большого значения), они разрешали
ему сохранять то, что было для него наиболее свято. Он мог (115:) оставаться эмпириком и
устремлять свой взор на данную
систему,
вместо того, чтобы глубже всматриваться в себя.
Конечно, он едва ли мог сохранять полную научную точность и тщательность, имея дело с
материалом «исправления мышления». Никто бы этого не смог. Но поддерживая в относи-
тельно нетронутом состоянии эту часть самого себя, преданную пунктуальности истине, он
мог, по крайней мере, контролировать наиболее вопиющие искажения и сразу после осво-
бождения ввести в действие необычайно эффективный механизм проверки реальности.
Не следует недооценивать и важность мягкого обхождения с профессором Касторпом. По-
скольку его меньше били и запугивали — физически и психически, — он не испытывал та-
ких глубоких чувств вины и стыда, как доктор Винсент и отец Лука. Если бы его «исправите-
ли» были более жестокими, они, возможно, также пробудили бы у него гораздо более силь-
ную вину и стыд: кроткие люди, подобные профессору Касторпу, обычно склонны чувство-
вать себя виновными во враждебности, которую, как правило, стараются подавлять. Его кри-
зис идентичности после освобождения был кризисом зависимого человека, лишенного дово-
дов «за», целеустремленного человека, лишенного
raison d’etre
(разумного основания своего
существования)
,
творческого и трудолюбивого человека, лишенного своих материалов и при-
вычного режима. Хотя его эмоциональный баланс был нарушен и хотя он испытал большее
зло, чем сам осознавал, его основная структура идентичности не была уничтожена. Его тен-
денция явно заключалась в том, чтобы возвратиться к научной работе и предоставить идео-
логиям возможность самим заботиться о себе.
Общие паттерны
Итак, среди явно дезориентированных было много разных реакций. Большинство заклю-
ченных попадало в эту категорию, и свойственные ей элементы дезориентации и поиска при-
сутствовали в той или иной степени у всех, кто пережил «исправление мышления». Но оче-
видно дезориентированных жителей Запада отличал тот факт, что их дезориентация и поиск
были осознанными, и поэтому с ними можно было иметь дело в открытую, в то время как
реакции очевидных новообращѐнных и очевидных сопротивленцев были более жесткими и
скрытыми. Однако даже в этой группе большая часть опыта «исправления», — а также более
старых эмоций, которые она возвращала к жизни, — должна была вскоре оказаться подав-
ленной.
Когда я видел большинство этих людей, они ставили перед собой задачу возвращения к
тому, что было, по существу, их прежней идентичностью, пытаясь при этом решительно за-
няться только что испытанными влияниями вместо того, чтобы полностью принять или пол-
ностью отклонить их. Одним (116:) из проявлений этой задачи было убеждение большинства
из них, что если уж отвечать на коммунистический вызов, то в некоммунистическом мире
были необходимы и желательны определенные реформы. Как выразился профессор Касторп:
Если между коммунистами и Западом есть конкуренция в сфере социальной реформы, это пре-
красно… Возможно, миссия коммунизма состоит в том, чтобы послужить толчком и импульсом,
придающим особую силу социальной реформе. У меня сложилось впечатление, что Запад должен
сделать это. Если Западная Германия поднимет жизненный уровень, Восточная Германия умрет
естественной смертью.
И бизнесмен, хотя и преданный частному предпринимательству, выразил похожие чувства:
Я больше склоняюсь в пользу постепенного развития социальной реформы, а не коммунистиче-
ской революции… Но должны появиться какие-то средства, благодаря которым богатые будут ме-
нее богатыми, а бедные — менее бедными… На это могут уйти сотни лет.
Эти люди должны были выразить столь широкие, терпимые убеждения, чтобы подкрепить
личную реинтеграцию в западный мир, придать какой-то смысл своему спасению от влияния
«исправления мышления». Поскольку их заставили мучительно осознавать изъяны Запада (во
многих случаях слишком реальные), каждому требовалось ощущение альтернативы комму-
низму, которая включала бы в себя исправление некоторых из этих недостатков. Акцент, ко-
торый они делали на экономическую реформу, возможно, был отчасти применением тюрем-
ной идиомы; но еще большее акцентирование необходимости сохранять личную свободу при
осуществлении этих реформ было, безусловно, отклонением идей «исправления мышления»
и подтверждением их западного наследия. (Возможно, нет необходимости добавлять, что мой
акцент на лежащих в основе психологических факторах не нацелен на то, чтобы намекнуть,
будто такие позиции по отношению к Западу являются неуместными, нецелесообразными
3
).
По всем этим причинам явно дезориентированные граждане Запада имели тенденцию пе-
реживать очень серьезные и заметные кризисы идентичности после освобождения — отчасти
потому, что они оказались эмоционально в бедственном положении между этими двумя ми-
рами, и отчасти потому, что они выносили на поверхность эмоции, которые у других остают-
ся скрытыми. (117:)
Глава 7. Варианты реакции: кажущиеся новообращѐнными
Именно явные новообращѐнные были теми, кто породил газетные заголовки, кто вышел из
тюрьмы в состоянии, громогласно провозглашенном «промыванием мозгов». Однако можно
лишь пожалеть о журналистской страсти к сенсационности, нет сомнения, что эти люди дей-
ствительно подверглись потрясающей личной перемене в их взгляде на мир. Разговор с од-
ним из них сразу после его прибытия в Гонконг был, по меньшей мере, впечатляющим опы-
том. Они, казалось, говорили одними только клише, бессмысленно повторяя заезженные
коммунистические фразы и защищая коммунистические позиции по каждому пункту.
Во время моего пребывания в Гонконге появилось три таких человека. Один из них был
священником-иезуитом, о котором речь пойдет в главе 11; по причинам, касающимся его са-
мого и его коллег, я тогда не смог с ним познакомиться. Двое других были представлены мне,
но подозрительные и оборонительные эмоции, порожденные «исправлением», заставили их
опасаться разговора с психиатром, особенно американским психиатром, и оба отказались об-
суждать со мной свои переживания. Однако на основании кратких встреч с ними и того, что
мне рассказали о них другие — журналисты и старые друзья из Китая, живущие в Гонконге,
— мне удалось получить некоторые впечатления об их поведении.
Один из них возбужденно повторял шаблонные фразы, (118:) заявляя о своем «стыде и
раскаянии из-за вреда, который я причинил китайскому народу», и восхваляя «истинную де-
мократию Китая» и «свободную дискуссию» в тюрьме. Но его чрезвычайная напряженность
и потребность слишком много возражать — повторять клише даже тогда, когда его об этом не
просили — заставили меня почувствовать, что у него имелись серьезные, хотя и не осознан-
ные, сомнения относительно своей позиции, и что структура его новой идентичности была
неустойчивой. Эта оценка позднее подтвердилась.
Другой человек, молодая женщина, была совсем иной и гораздо более убедительной. Она
демонстрировала не нервозность, а скорее эйфорическое спокойствие религиозного новооб-
ращѐнного. Она спокойно сказала подруге, что если семья и другие люди в Америке отверг-
нут ее и окажутся неспособными понять ее взгляды, тогда ей придется покончить с собой,
потому что «это, по крайней мере, скажет людям мира о том, что я подвергалась преследова-
ниям и откроет им правду». (Можно поразмышлять о том, что применение ею слова «пресле-
дуемая» было подсознательной ссылкой на тюремный опыт, но, без сомнения, в этот момент
она выражала побуждение к мученичеству и имела в виду враждебное отношение, которого
она ожидала — и добивалась — от людей дома.)
После встречи с этими двумя людьми я задавался вопросом, какие психологические меха-
низмы были ответственны за то, что процесс «исправления» повлиял на них гораздо сильнее,
чем на любого из тех, с кем мне довелось встречаться. Позднее я больше узнал об этой про-
блеме, но не от них, а от двух других людей, которых я интервьюировал после их возвраще-
ния на Запад: только что упомянутого иезуита, которого я встретил спустя три с половиной
года после его освобождения (мой контакт с ним был, таким образом, и первой оценкой и по-
следующим наблюдением); и еще одной молодой женщины, с которой я беседовал в Канаде
спустя три месяца после ее освобождения, еѐ случай описан ниже.
Джейн Дарроу: дочь миссионера
Молодая канадская учительница вышла после четырех с лишним лет тюремного заключе-
ния с многочисленными похвалами со стороны тех, кто держал еѐ в заточении. Она сказала
репортерам, что коммунисты арестовали еѐ справедливо, что она «передавала информацию»
западным дипломатам и что она полностью призналась в этих преступлениях во время пре-
бывания в тюрьме. Она признала (довольно неохотно), что еѐ держали в цепях; но при этом
заявила, что ее отказ признать правду оправдывал это. Она говорила о тюрьме, как о «месте
надежды», где «создают новых людей», (119:) в то же время осуждая исходящие от амери-
канцев «разжигание войны» и «микробы войны». Один дипломат выразил чувства большин-
ства граждан Запада, встречавших ее, когда описал мисс Дарроу как человека с «жутко про-
мытыми мозгами».
Даже будучи вновь в Канаде, три месяца спустя, мисс Дарроу не утратила сомнений в
необходимости разговора со мной, и наша встреча была организована только благодаря уси-
лиям общих друзей. Она была довольно привлекательной молодой женщиной лет тридцати
пяти, настороженной, возбужденной и способной необычайно хорошо выражать свои мысли.
Она была дружественно настроенной в непосредственном общении, но в то же время подо-
зрительной, и довольно подробно спрашивала о том, кем я был и какова моя цель в разговоре
с нею. Однако она также страстно желала окунуться в свою историю. Она впервые рассказы-
вала еѐ с начала до конца и явно извлекала серьезную эмоциональную выгоду и из самого
процесса рассказа, и из возможности обсудить свои сложные чувства с другим человеком,
который кое-что знал о ее опыте. В течение тех десяти часов, что мы провели вместе, она с
энтузиазмом была прогружена в свое подробное описание.
Она поспешно высказала мнение, что ее «китайское» происхождение и окружение имели
самое непосредственное отношение к еѐ реакции. Она родилась в Китае у родителей, канад-
ских протестантских миссионеров, и провела там больше половины своей жизни. Она весьма
критически оглядывалась назад на свои детские взгляды на китайский народ: «Не думаю, что
у меня было хоть какое-то реальное чувство к ним
per se
(
самим по себе)...
Мне нравилось
жить в Китае, потому что жизнь там была удобна»; и она подчеркивала «доставляющее удо-
влетворение ощущение превосходства» и «психологию канонерки»
i
, известные ей, как запад-
ной жительнице в Китае. Все же в этой позиции было далеко не все, так как немного позже
она рассказала мне о своей глубокой привязанности к тем же самым китайским людям: «Я
любила их чрезвычайно». Однако когда ее послали в Канаду в среднюю школу и для получе-
ния университетского образования, она избегала упоминать о своем китайском прошлом и
старалась «скрыть мое происхождение», чтобы найти «идентичность» [это было еѐ слово] с
тамошней группой». Но была ли она иностранкой в Китае или «китайской» девочкой в Кана-
де, она чувствовала, что отличается от тех, кто еѐ окружает, и когда позже она вернулась в
Китай как преподавательница и исследовательница китайской культуры, то с тревогой начала
осознавать свое «отсутствие корней».
Она говорила о «серьезной напряженности» в жизни своей семьи; она обычно оказывалась
союзницей решительной и самоуверенной матери во взаимной нетерпимости по отношению
к действующему из лучших побуждений, но неудачливому (120:) отцу. На заре жизни она
взбунтовалась против сурового, аскетического и догматического протестантского религиоз-
ного учения. Ей всегда было трудно примириться с «нерушимой честностью», которой тре-
бовали ее родители, поскольку она считала себя весьма далекой от этого идеала: «Я действо-
вала на грани обмана и не брезговала ложью». Ее унаследованная восприимчивость к чувству
вины была, как можно догадаться, глубокой и мучительной; «я всегда очень быстро ощущала
себя виновной». Эта восприимчивость достигла критической точки, когда она оставляла
письма родителей лежать месяцами нераспечатанными, потому что «каждое письмо было
ударом… а я не хотела читать выговоры».
Всегда живая, полная оптимизма и очень интересующаяся окружающими миром, Джейн
была глубоко озабочена социальной реформой и в Китае, и на Западе. Она чувствовала, что
миссионерское влияния, как и преследовавшие еѐ всю жизнь финансовые трудности, подей-
ствовали на ее воинственный либерализм.
Благодаря своему миссионерскому происхождению я всегда чувствовала, что следует что-то де-
лать, чтобы мир стал лучше… Движущей силой в моей жизни было отсутствие экономической
обеспеченности… Я полагала, что общество создано руками людей и должно регулироваться в ин-
тересах людей.
i
Выражение, производное от «политики канонерок» — политики западных держав в Китае, осно-
ванной на военном давлении. —
Прим. научн. ред.
Вернувшись после войны в Китай преподавателем, она была настроена очень критически
по отношению к националистическому режиму, но в то же время имела «антикоммунистиче-
скую ориентацию». Она делилась этими взглядами с западными и китайскими друзьями и
фактически чувствовала себя куда удобнее в подобных интеллектуальных и идеологических
вопросах, чем в чисто социальных ситуациях. Она понимала, что склонность к чрезмерной
откровенности и критицизму нередко мешает дружеским отношениям. В частности, она счи-
тала, что сильный интеллект ставил еѐ в отношениях с мужчинами в невыгодное положение,
и иногда ей хотелось быть «более женственной». Всегда сдержанная в сексуальных вопросах,
она давно отдавала себе отчет в дискомфорте и неосуществленном желании, присущим еѐ
реакции на мужские попытки подружиться с ней.
В период, предшествовавший ее тюремному заключению, она оказалась — наряду с не-
сколькими другими западными гражданами — в положении осажденной. Все более и более
изолируемая от китайских друзей, она знала, что за ее передвижениями следят, и совсем не
удивилась, когда ее наконец арестовали.
Обращение в тюрьме с мисс Дарроу было, по существу, таким же, какое было описано для
мужчин. Вначале еѐ подвергли физическому и эмоциональному давлению длительных до-
просов, непрерывной «борьбы», кандалов и наручников и принудительного сохранения стоя-
чего положения (121:) по тридцать шесть часов подряд. Она сопротивлялась некоторое время
и сочинила ложную историю, которую не приняли; но через несколько дней выдала призна-
ние в «шпионаже», которое было искаженным истолкованием ее реального поведения. В тот
момент она внутренне не признавала его обоснованности, но все-таки чувствовала себя чрез-
вычайно тревожно («Я ненавидела себя!») из-за того, что так быстро сделала это признание и
дала подробную информацию о китайских знакомых.
Это чувство стыда и вины усиливалось ее опытом существования среди других женщин в
камере. Образованная, ориентированная на Запад китайская девушка, с которой она близко
солидаризировалась, прибыла в камеру, явно полностью убежденная в коммунистической по-
зиции и критически настроенная по отношению к мисс Дарроу из-за ее «отсталости». Отно-
шения в камере были крайне взрывоопасными и чрезвычайно личностными; она неоднократ-
но называла ненавистную старосту камеры «сукой» и другую женщину — «вспыльчивой».
На этих ранних стадиях она испытывала множество противоречивых чувств: исходное
ощущение обиды, негодования; замешательство из-за того, что оказалась в положении за-
ключенной в такой полностью китайской среде низкого пошиба; чувство вины («У меня были
странные сожаления о том, что я не написала семье»); «мрачное любопытство»; ощущение
благоприятной возможности («Я думала, что это могло бы лить воду на мою мельницу, и что
я напишу книгу об этом»); и, возможно, самое важное — ощущение капитуляции перед неиз-
бежным («Ты чувствуешь, что тебя пропихивают через нечто такое, над чем у тебя нет кон-
троля. … это порождает своего рода бездумность, легкомыслие»).
Но в то же время она принялась изучать «ритмы» своей среды и вскоре пришла к заключе-
нию, что «все, во что я верила о мире, было неприемлемым». Затем во время самокритики еѐ
поразило чрезвычайно восторженное одобрение ее заявления о том, что она вела «паразити-
ческую жизнь». Получив подобное поощрение, она продолжала столь же критически оцени-
вать все свое прошлое — такой подход, как она считала, был вполне естественным для «че-
ловека, который, подобно мне самой, находился во власти чувства вины». В этом и в своих
общих взглядах она «пыталась совершить какое-нибудь убедительное действие, которое поз-
волило бы ей притвориться прогрессивной… и создать искусную видимость честности». Но
подобное «действие» оказалось чрезвычайно неудобным для нее не только потому, что ее
«маску» и «отсутствие искренности» критиковали другие, но прежде всего потому, что ей
самой оказалось трудно вынести собственную «непорядочность». (122:)
Я была треснувшей чашкой. Я звенела фальшиво… Я была ниже тех людей, которые действитель-
но пытались реформироваться… они действительно чувствовали себя виновными. Я была поверх-
ностной, несерьезной… И я отреагировала на идеал того, что означало быть хорошей.
По мере того, как она чувствовала себя все хуже и хуже в той «двойной игре», которую ве-