ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6201
Скачиваний: 27
ла (или думала, что вела), она начала вообще смотреть на себя со всевозрастающим презре-
нием:
Я поняла, что мое открыто заявленное сочувствие к либералам не очень глубокое. Я была ковар-
ным, ограниченным, мелочным человеком… с оппортунистической в своей основе философией…
Когда я достигла дна, больше ничего не было.
Она начала не только
говорить,
но и действительно
чувствовать,
что была порочной и то-
гда, и ранее: в ее позиции «превосходства» по отношению к китайцам и в ее «осознании» то-
го факта, что она была (несмотря на экономические трудности) действительно членом «выс-
шего класса» и незаконно наслаждалась всеми его преимуществами. Все более ее «тактика»
— «Я всегда старалась убедить в том, что я была искренней» — превращалась в ее реаль-
ность.
Ее перемена очень ускорилась тем, что она увидела и «узнала»: «доказательство» приме-
нения американцами бактериологического оружия — особенно, когда оно было «подтвер-
ждено» сообщением миссионера, которому, по еѐ мнению, можно было доверять, потому что
«я знаю, что мой отец не стал бы лгать»; «проволочки» Организации Объединенных Наций
на переговорах по перемирию в корейской войне и прогресс «полностью планового» китай-
ского общества («социально-экономические достижения и осуществление целей, которые
другие правительства обещали, но никогда не оправдывали надежды»). Еѐ особенно поразило
осознание того, что случившееся с нею было связано с общей ситуацией в Китае: «Я рас-
сматривала «исправление мышления» как наказание — ограниченное только заключенными,
— но здесь была реформа всего общества». Все это заставило еѐ чувствовать себя спокойнее,
поскольку «дало мне интеллектуальное основание для некоторых вещей, которые я уже при-
няла на эмоциональном уровне».
Однако же за все годы реформирования и несмотря на непрерывный «прогресс», она так и
не смогла заставить себя полностью поверить в ту «шпионскую» деятельность, в которой со-
зналась. «Я никогда не воспринимала это как
себя
». Она всегда считала необходимым прово-
дить различие между своим «личным затруднительным положением» и «широкими социаль-
ными фактами». Ощущая, что тут есть «некое несоответствие», она стремилась обойти его,
придавая меньше значения собственному положению: «Я больше размышляла (123:) об об-
ществе, чем о себе самой… Я работала скорее в направлении от внутреннего мира к миру
внешнему, чем от внешнего к внутреннему». Пользуясь этим приемом, она сумела принять
«общую логику их позиции», рассматривая в качестве «шпионажа» свою «передачу инфор-
мации» людям, которые могли воспользоваться ею пагубным для коммунистического режима
способом.
Как и у других заключенных, ее отношения с правительством в течение последнего месяца
заключения характеризовались взаимной откровенностью и сотрудничеством. Мисс Дарроу
нашла в себе силы признаться, что не могла полностью рассматривать себя как шпионку, и
после того, как она это сделала, еѐ похвалили за честность. Переведенная в новую камеру, где
ее «темное прошлое» было неизвестно, она получила то, что считала новой возможностью
«добиться успеха, компенсировать потери». Еѐ даже на короткое время назначили старостой
камеры, но она считала, что в этом были как положительные, так и отрицательные стороны:
«Мне это было не нужно, потому что я боялась, что не справлюсь, но мне льстили, потому
что я поднялась со дна». Она оставалась на этой должности достаточно долго, чтобы «по-
мочь» новой заключенной (получившей миссионерское воспитание и образование) с ее «ис-
поведью»; но поскольку она почувствовала, что «испытывает вину», выполняя обязанности
старосты камеры, и поэтому не могла быть решительной и убедительной с другими заклю-
ченными, еѐ, в конечном итоге, заменили по еѐ же собственной просьбе.
В это время на неѐ также производили впечатление увлеченность многих тюремных чи-
новников (и мужчин, и женщин), их готовность полностью выкладываться, чтобы решить все
проблемы, их желание признавать прошлые ошибки и их «человеческое развитие» — кото-
рым, по еѐ мнению, она могла бы отдать должное в период своего тюремного заключения. На
нее особенно повлиял один заключенный с функциями сотрудника тюрьмы и назначенный
заниматься еѐ делом, чрезвычайно культурный, ориентированный на Запад китаец, в котором
она чувствовала очень много общего с собой — и который напоминал ей о человеке, которого
она когда-то любила.
Еѐ поразили доброта и терпение, с которыми обращались с молодыми заключенными по-
сле общего улучшения тюремных условий, и внимание к детям, часть которых временами
жили в камерах с матерями. Она была благодарна за специальные порции горячей воды, вы-
дававшиеся женщинам для мытья волос, и за выдачу новой форменной одежды; она обратила
внимание на заботу должностных лиц о питании и медицинском обслуживании заключенных
и чувствовала, что прилагались серьезные усилия к тому, чтобы «дать нам возможность
иметь чувство собственного достоинства». Наконец, мисс Дарроу завершила свое перевоспи-
тание обширным чтением марксистских текстов, которые она запрашивала мо мере того
(124:), как рос еѐ интерес к ним.
Незадолго до освобождения она билась над разрешением проблемы, заключавшейся в во-
просе, хочет ли она на самом деле остаться в Китае. Она обдумывала возможность (или по-
пытку) остаться как из-за восхищения новым режимом, так и из-за любви к Китаю:
Многое в общем смысле приводило
меня
в этом обществе в восхищение. Я относилась к нему очень сердеч-
но, и для меня была непереносимой мысль, что я буду навсегда отрезана от этого… Это общество казалось
правильным, было путем в будущее… И, в конце концов, я прожила там большую часть своей жизни, и я
обожала Пекин.
Она также чувствовала себя как никогда ранее близкой к китайскому народу: «Я нашла
настоящего человека». И она верила, что если бы она осталась там, то годы, проведенные в
тюрьме, «были бы приняты во внимание», и еѐ бы оценили по достоинству («в этом обще-
стве не надо извиняться за то, что у тебя есть убеждения») — и в то же время она была уве-
рена, что, вернувшись на Запад, будет «шагать не в ногу».
С другой стороны, она также часто думала о родителях и одной пожилой женщине, кото-
рая была для неѐ чем-то вроде второй матери. «Если бы мои мать и отец были мертвы, я не
вернулась бы домой — но когда я подумала о всех троих, я решила, что вернусь». Она также
вспоминала такие вещи, как Рождество в Канаде, и в конце концов победу одержали Запад и
семейные узы.
Во время суда ей не удавалось избавить сознание от ощущения, что все это было «под-
строено», и она испытывала сильное замешательство из-за того, что китайские зрители смот-
рели на неѐ как на «шпионку», потому что «я не хотела, чтобы они так меня воспринимали».
Она была «поражена» «мягким» приговором (изгнание, а не дополнительный срок в тюрьме),
и в то же время еѐ беспокоили проблемы будущего. В последней «волнующей» дискуссии с
судьей искренне обсуждались трудности возвращения; судья выразил надежду, что она со-
хранит в памяти «понимание того, чем живет мир» и указал на пример, поданный еѐ другом,
другим западным жителем, который занял ясную «позицию» в пользу своего перевоспитания
после освобождения. Тюремные чиновники информировали их друг о друге, и эта информа-
ция о его «позиции» произвела на мисс Дарроу очень сильное впечатление.
Это заставило меня почувствовать, что я могла бы быть такой же хорошей, как он. Мы пережили это вместе
— он убедительно объяснил свой случай — я могла бы сделать то же самое. (125:)
Прибыв в Гонконг, она осознавала то тяжкое испытание, которому еѐ подвергли; но пре-
данность тем, кто держал еѐ в заключении, была так велика, что она твердо решила демон-
стрировать только их позицию и утаивать любую информацию, которая эту позицию могла
бы подрывать. Ее настрой был подкреплен письмом друга, освобожденного ранее и предла-
гавшего совет и поддержку, которое ей вручили, когда она пересекла границу. Предчувствие
трудностей с прессой только увеличило ее решимость.
Я не хотела ничего говорить враждебной прессе против группы, заключившей такую прекрасную сделку для
большой части человечества… Я решила, что не буду упоминать о кандалах… Это показывало мое отож-
дествление с коммунистами… Я спросила себя, что могла бы рассказать в согласии с их мнением.
Чем больше ее слова подвергались сомнению, тем сильнее она защищала тех, кто держал
еѐ в тюрьме («Я была, как сражающийся лев»); но все пережитое в связи с этим всерьез вы-
вело еѐ из душевного равновесия («Это был ад!»).
Чувствуя себя неудобно с консульскими должностными лицами, которые ее встретили, она
предпочла остановиться у миссионеров, старых знакомых ее семьи в Гонконге, решение, о
котором она думала перед освобождением. Там ей было спокойно, с ней не спорили, и она
чувствовала себя «утешенной». Размышляя о своей ситуации в этой более уравновешенной
обстановке, она почувствовала, что то, что она сказала на пресс-конференции, возможно, бы-
ло не совсем точным, и она решила «выложить факты на стол без искажений». Но она не
сделала ничего, чтобы выполнить это решение, и когда некоторые из миссионеров спрашива-
ли, как с ней обращались, ее ответ был: «Прекрасно». Кроме того, она даже чувствовала себя
виноватой в том, что хотя бы задумывалась о подобной смене политики, вновь глядя на все
это глазами тюремных чиновников: «Я чувствовала, что это было бы моим первым отступле-
нием — первым, что пришлось бы объяснять им .., если бы я должна была вернуться».
Когда она приехала домой и столкнулась с противоречивыми эмоциями семейных отно-
шений, она оказалась неспособной обсуждать свое тюремное заключение с родителями; но
все-таки очень подробно говорила о нем с двумя друзьями. Эти обсуждения были иногда
очень полезны для нее, а иногда приводили в замешательство, поскольку ее чувства в отно-
шении «исправления» очень отличались и сильно зависели от того, с кем из этих друзей она
говорила.
Ее ближайшая подруга — пожилая женщина, которую она считала (126:) второй матерью
— оказывала большее влияние; она жила в том же городе и проводила много часов, сочув-
ственно слушая историю мисс Дарроу. Она никогда не осуждала и не критиковала; но будучи
антикоммунистическим либералом, что было близко к прежней позиции мисс Дарроу, она
иногда мягко указывала на некоторые из коммунистических несоответствий, противоречий и
злоупотреблений. Эти отношения имели огромное значение для мисс Дарроу, и слова подру-
ги производили на неѐ сильное впечатление. Однако более редкие встречи с другим другом
— мужчиной, который вышел из коммунистической тюрьмы с еще более полно «исправлен-
ной» позицией и более твердой приверженностью коммунистической точке зрения — выво-
дили еѐ из душевного равновесия: «Я чувствовала себя виноватой, потому что думала, что,
возможно, он был лучше, чем я». В то же время многие мнения о пережитом у них были об-
щими.
Она начала много читать, встречалась со многими либеральными друзьями, сочувствие
которых трогало ее, и все более и более ощущала готовность подвергнуть свой опыт сомне-
нию: «Некоторым сомнениям было позволено возникнуть». В личных отношениях, всегда
трудных для нее в прошлом, она чувствовала себя «непринужденнее, в большей степени кон-
тролирующей себя»; она сохранила некоторые страхи и табу в отношениях с мужчинами, но
их было меньше, чем прежде, и она задумывалась о браке в поисках «эмоциональной без-
опасности». Она вернулась к преподаванию в средней школе и в то же время сохраняла силь-
ный интерес к Китаю.
Еѐ по-прежнему очень тревожило и занимало личное чувство вины. Она ощущала себя
виноватой перед коммунистическими тюремными чиновниками и перед всем их обществом
всякий раз, когда она высказывала (или даже чувствовала) что-нибудь критическое по отно-
шению к ним; перед собственным правительством, потому что все еще сохраняла взгляды, в
какой-то степени одобряющие коммунизм, хотя эта вина была смешана с чувствами благо-
дарности к канадским должностным лицам за то, что они вели переговоры о еѐ освобожде-
нии; и перед родителями из-за того, что не могла быть с ними более сердечной. Вот как она
это подытожила: «Я переполнена комплексами вины… Я чувствую себя виноватой чуть ли не
в том, что идет дождь».
Ближе к концу наших бесед она принялась спрашивать меня о чувстве вины и начала осо-
знавать важную роль, которую оно сыграло в ее собственном тюремном заключении: «Твоя
позиция является творением собственной вины». Но она продолжала презрительно говорить
о себе, когда описывала внутреннюю борьбу между «побуждением адаптироваться» (к соб-
ственной культуре) и «непреодолимым стремлением держаться» (127:) за коммунистические
взгляды, всегда готовая осудить собственный «эгоизм» и «оппортунизм». Что касается поли-
тических убеждений, то она прогнозировала свое возвращение к тому, чтобы быть «левым
либералом», в то же время выражая мнение, что у интеллектуального поиска есть свои огра-
ничения в обнаружении истины, и его следует сочетать и с «интуитивным» подходом.
Мисс Дарроу, в отличие от тех, кто был явно дезориентирован, после того, как пересекла
границу и приехала в Гонконг, продолжала представлять себя миру как «исправленного» че-
ловека. Доктор Винсент, профессор Касторп и большое количество других субъектов иссле-
дования представляли себя таким образом своим тюремщикам; но для них замена коммуни-
стического мира некоммунистическим была сигналом для появления вновь той части их лич-
ности, которая оставалась незатронутой влиянием «исправления мышления». В случае с мисс
Дарроу все выглядело так, будто в результате пережитого уцелела только та еѐ личность, ко-
торая была порождена «исправлением мышления», — и в этом заключалось еѐ «обращение в
иную веру». Но важна оговорка «будто»; противоборствующие элементы там очень даже
присутствовали, хотя бы их и удалось временно заставить замолчать, и именно поэтому я от-
ношусь к ее обращению как к «кажущемуся».
Однако нам следует спросить себя, почему мисс Дарроу вообще пережила подобное обра-
щение в иную веру, пусть и неполное? Что сразу же привлекает наше внимание, так это ма-
нипулирование коммунистов в отношении ее внутренних конфликтов, касающихся честно-
сти, добродетели и неполной «китайскости». Это опять-таки проблемы идентичности и вины;
а воспитание и окружение мисс Дарроу включают в себя множество таких проблем в связи
религией, идеологией, культурным конфликтом и исторической, расовой и личной восприим-
чивостью, уязвимостью.
Первоначальная (исходная) и стойкая идентичность мисс Дарроу как дочери миссионера
включала почти абсолютный подход к добру и злу, к вине и греху. Ее родители, и особенно
мать, как индивидуальные носители протестантской традиции, стремились сделать свою
дочь «твердокаменной», оплотом честности и добродетели, неуязвимой для непорядочности
и зла, постоянно грозящих и извне, и изнутри.
Поднимая мятеж против своего происхождения, мисс Дарроу изо всех сил пыталась найти
более умеренный путь — компромиссную личность, которая не оскорбляла бы «идеальное
представление о том, что значит быть хорошей» ее миссионерского воспитания и окружения
и не увековечивала бы ограниченность, которую она увидела в этом идеале. (128:) Превра-
тившись в воинственного либерала (и в характере, и в политике), она достигла компромисса,
который позволил ей примкнуть к некоторым из наиболее уважаемых идеологических тече-
ний, окружавших еѐ. Вот эта-то ее самая позитивная личность и воплотила в себе еѐ досто-
инства энергичного, но непредубежденного реформатора, члена культурной и интеллекту-
альной элиты уроженцев Китая и опытного человека, свободного от национальных предрас-
судков и хорошо знающего как Восток, так Запад.
Но с самого начала ее борьбу сопровождали многие разрушительные силы, которые фор-
мировали отрицательную идентичность необычайно большой величины. И на личном, и на
идеологическом уровне чрезмерный акцент родителей на «жесткой, неукоснительной чест-
ности» породил у мисс Дарроу — и обычно неизбежно порождает — тяготение к тому, что
противостоит честности, к стремлению добиться своего с помощью скрытого маневра и ин-
триги или с «применением обмана». Важность этого тяготения как способа действия была
ограниченной, поскольку мисс Дарроу могла надавить на него влиятельной совестью дочери
миссионера: но за это стремление она была вынуждена платить ужасную цену в виде чувства
вины. В то же время тиранические суждения ее совести («негативное сознание», как назвал
это Эриксон)
1
могли в любой момент так преувеличить эту модель вины и самоосуждения,
что она начинала считать себя
только
«эгоисткой», «мошенницей» и «лгуньей».
Эта личная уязвимость питалась ее исторической ситуацией, которая также делала еѐ
предрасположенной к чувству вины: привилегированная жительница Запада, обязанная сво-
им положением империалистической политике, пользующейся сомнительной моральной ре-
путацией, проживающая среди бедствующих китайских крестьян и явно обиженной китай-
ской интеллигенции. С этой исторической виной была близко связана ее расовая вина, ощу-
щение зла, которое испытывают наиболее эгалитарно настроенные представители любой до-
минирующей расы по отношению к любым двойственным чувствам, возникающим у них от-
носительно представителей подчиненной расы. Чем строже совесть сторонника полной сво-
боды мысли и деятельности, тем больше вина. Мисс Дарроу могла счесть себя порочной и
неискренней, потому что она осознавала собственное чувство отвращения (которое само по
себе отчасти порождалось виной) при мысли о том, чтобы самой стать китаянкой и быть вы-
нужденной лично разделять невыгоды положения угнетаемой расы. Проблема неразрешима,
пока сохраняются ситуации расовой дискриминации или господства, так как вина порождает
негодование, которое, в свою очередь, порождает вину; потом, как это произошло с мисс
Дарроу, обе эмоции причиняют страдание, прямо пропорциональное любви, которую человек
испытывает к конкретным представителям (если не к более абстрактному целому) (129:) под-
чиненной расы. И все это еще более преувеличивается, когда проблема имеет место в искон-
ной среде угнетаемой расы.
Отождествление мисс Дарроу с Китаем имело и еще более глубокие аспекты идентично-
сти. Часть ее действительно стремилась превратиться в полноценную китаянку, достигнуть
полного союза со страной своего рождения — в то время как другая часть ее желала быть
полностью жительницей Запада. Она была культурным аутсайдером, не принадлежа полно-
стью ни одному из этих миров, чувствуя себя виновной перед обоими. Она была частью ки-
тайского пейзажа, окружена китайцами и все же была отделена специфическим обучением и
подготовкой и особым статусом, а в конечном счете — лицом и цветом кожи. Она столкну-
лась со сходными проблемами как жительница Запада: биологически она принадлежала к
этой группе, но была отделена глубочайшими отличиями опыта происхождения и воспита-
ния. Ее личность рожденной в Китае жительницы Запада была компромиссом; но при любом
кризисе ощущение культурного аутсайдера могло появиться вновь и продолжать питать ее
негативную идентичность.
Перед лицом такого широкого негативного спектра не удивительно, что обычные пробле-
мы вины по отношению к родителям и биологической идентичности интенсифицировались.
Неспособная вскрыть письма из дома из-за чувства вины, которое они стимулировали, мисс
Дарроу оказывалась озабоченной своей «испорченностью, порочностью» в качестве дочери.
Обремененная на столь многих уровнях, она чувствовала конфликт в отношении своей иден-
тичности как женщина. «Плохая дочь» и «неадекватная женщина», таким образом, присо-
единились к множеству ее негативных идентичностей, сформированных из комбинации дет-
ской уязвимости по отношению к чувству вины, более поздних трудностей с контролем над
гневом и, — что, возможно, важнее всего, — боязни и желания полного подчинения.
Ибо элемент тоталитаризма
2
— тенденция к бескомпромиссным эмоциональным ориента-
циям — похоже, всегда присутствует у мисс Дарроу, действуя против более умеренных
стремлений ее либерализма. Это началось с морального идеала абсолютной честности и со-
вершенства, завещанного ей родителями. Это проявилось вновь в ее усилиях решить свой
подростковый кризис идентичности, превратившись полностью в канадскую девушку за счет
своего сложного культурного фона. И в начале «исправления мышления» эта девушка, для
которой так важно было самой контролировать большую часть своего поведения, переживала
не только неприятную «бездумность» в тот момент, когда сдалась силе, присвоившей себе
полную власть над нею. Безусловно, она боролась против этой тенденции в ходе сражения за
«исправления мышления» (130:); но ее уязвимость была того типа, который может привести
к полному погружению новообращѐнного.
Вот именно это и случилось — или почти случилось. «Исправление мышления» эксплуа-
тировало каждый из этих аспектов ее негативной идентичности, превращая в осознанное то,
что ранее существовало в латентной форме, и выстраивая в гротескных размерах то, что ра-
нее удерживалось сбалансированным. Ядро ее негативной идентичности, представление о
самой себе как об «интриганке» было решающим фактором, лишившим еѐ более умеренной
реакции на «исправление мышления». Большинство моих субъектов исследования могли
считать себя достаточно умными и изобретательными в двойной игре, где они разыгрывали