ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6199
Скачиваний: 27
из себя «прогрессивных», сохраняя прежние убеждения, но мисс Дарроу могла только нака-
зывать себя за то, что она была «разбитой чашкой». Она не могла позволить себе обычную
форму адаптации, не придерживаясь при этом максимально уничижительного мнения о са-
мой себе, так как при подобном приспосабливании внутренний голос обвинил бы ее в том,
что она «интриганка», от превращения в которую еѐ предостерегали в молодости.
Лишенная таким образом обычной защиты против «исправления мышления», она оказа-
лась во власти собственного тоталитаризма. Реагируя на историческое и расовое чувства ви-
ны, она посчитала, что живет жизнью не просто «паразитической», а полностью (тотально)
паразитической. Точно так же она сочла себя полностью (тотально) отдаленной от китайского
народа и равнодушной к нему, вместо того, чтобы придерживаться (как отец Лука, например)
более умеренного представления о сложной ситуации. По всем этим вопросам тоталитаризм
«исправителей» вступил в контакт с еѐ собственным тоталитаризмом и с другими особенно-
стями ее негативной идентичности.
Поскольку позитивные элементы в рамках ее либеральной идентичности оказались подо-
рванными, еѐ можно было заставить чувствовать себя заодно с коммунистическим — и, что
еще более важно, с китайским — миром. Для человека, который так долго и мучительно был
культурным аутсайдером, это чувство принадлежности самым непосредственным образом
было связано с результатом «исправления мышления».
Когда она была готова к рождению заново (перерождению), она сумела увидеть в комму-
низме многие из собственных либеральных стремлений: увлеченная работа людей «для
улучшения мира», регулирование общества «в интересах человека». Она чувствовала, что
находится среди честных и гуманных людей, подчинение которым можно оправдать. Их об-
щество, казалось, предлагало меньше испытаний для ее чисто женских проблем и больше
возможностей для ее прежнего интеллектуального и только что приобретенного идеологиче-
ского мастерства. Она вышла скорее коммунистическим либералом, чем истинным (131:) но-
вообращѐнным.
Элемент тоталитаризма в ее новом отождествлении с китайскими коммунистами заставил
ее представить в ложном свете собственные внутренние чувства и представить только «ис-
правленную» сторону. Все еще боясь негативной идентичности «интриганки», она оценивала
любую критику в адрес коммунистов или любое примирение с собственным обществом как
эгоизм и предательство. Эти эмоции усиливались «исправленными» настроениями ее друга,
поскольку она могла разделить с ним одну из немногих идентичностей, оставшихся откры-
тыми для нее, идентичность «исправленного» человека Запада. Но как и все люди, мисс Дар-
роу чувствовала притяжение старых связей и старых идентичностей; в Гонконге она обрати-
лась за утешением и за идеологическим затишьем (мораторием) к миссионерам. Оказавшись
опять в Канаде, она почувствовала прежнюю притягательность своей либеральной идентич-
ности, привлекательность, подкрепленную теми либеральными друзьями, которые предло-
жили ей эмоциональную безопасность. Ее либеральная идентичность оказалась куда сильнее,
чем можно было заподозрить, в еѐ рамках был возможен и необходим поиск истины и осто-
рожная проверка реальности. В тот момент, когда я говорил с мисс Дарроу, эмоции ее нега-
тивного представления о самой себе все еще питали ее кризис идентичности. Тем не менее, у
меня осталось впечатление, что какими бы ни оказались еѐ окончательные убеждения, она
выходила из сферы господства тоталитаризма и вновь подтверждала более умеренные со-
ставляющие своего «я».
Общие направления «обращения» («конверсии»)
Во всех случаях видимого обращения (два я изучил подробно, с двумя я кратко ознакомил-
ся, и о двух случаях я слышал), похоже, играли свою роль сходные эмоциональные факторы:
сильная и легко доступная негативная идентичность, питаемая необычайно глубокой воспри-
имчивостью к чувству вины, тенденция к путанице идентичности (особенно идентичности
культурного аутсайдера), глубокая причастность к ситуации, влекущей за собой ощущение
исторической и расовой вины, и наконец, значительный элемент тоталитаризма.
Однако следует подчеркнуть, что я имел дело с очень специфической группой субъектов
исследования: любой человек Запада, живущий в Китае многие годы, вероятно, пережил ту
или иную форму глубокого поиска идентичности, и у многих имелись миссионерские связи,
которые увеличивали их восприимчивость к чувству вины. Эта глубокая связь с Китаем дела-
ет обращение в такой же степени культурным, как и политическим.
В случае с мисс Дарроу ее видимое обращение было связано с борьбой либерала по пово-
ду своей идентичности. Но видимое (132:) обращение может иметь место и у более автори-
тарного человека. Вина, конфликт идентичности и особенно тоталитаризм — важные психо-
логические факторы, и они не ограничиваются каким-то конкретным типом структуры харак-
тера.
Также важно иметь в виду, что индивидуальные черты характера, хотя бы и очень важные,
являются только одной стороной монеты; обстоятельства тюремного заключения представ-
ляют собой другую сторону. Они были, по существу, похожими всех случаях; но длитель-
ность пребывания людей в заключении и интенсивность, с которой коммунисты придержива-
лись своих «исправляющих» мероприятий, различались. Поскольку уязвимость к обращению
до некоторой степени присутствует у каждого (никто не свободен от восприимчивости к чув-
ству вины, потери ориентации в отношении идентичности и от какой-то степени тоталита-
ризма), вариации обстоятельств тюремного заключения имеют особое значение.
Существует много свидетельств, — и европейские субъекты исследования часто сообщали
мне это мнение — что американские заключенные подвергались более серьезному давлению
из-за международной политической ситуации. Нет сомнения, что их содержали в заключении
дольше, чем других жителей Запада. Если и существует несколько более высокий процент
видимых новообращѐнных среди американских заключенных по сравнению с европейцами
(для моих субъектов это не так, но имели место получившие широкую известность случаи с
американцами, которые действительно попадали в эту группу), то, возможно, важную роль
тут сыграли именно эти особенно трудные обстоятельства. Освобожденные американцы, воз-
вращаясь домой, также сталкиваются с очень сильным давлением, направленным на то, что-
бы заставить их отказаться от «исправленных» личностей, — хотя это давление действовало
на некоторых как стимул держаться за «исправление».
В любом случае, под поверхностью любого кажущегося обращения вполне вероятен (как
это было с мисс Дарроу) поиск идентичности, не менее глубокий, если не почти такой же от-
крытый, как это происходит среди явно дезориентированных. Поиск этот тем более труден,
что слишком многое в нем должно быть скрыто — и от других людей, и, до некоторой степе-
ни, от самого заключенного. Все же скрытые сомнения, скорее всего, через какое-то время
всплывут на поверхность, как это случилось с мисс Дарроу; и в этот момент кажущийся но-
вообращѐнным близок к тому, чтобы вступить в ряды явно дезориентированных. Однако,
прежде всего, становясь видимыми новообращѐнными, эти люди испытывают наиболее глу-
бокие личностные сдвиги среди представителей любой из этих трех групп. (133:)
Глава 8. Варианты реакции: кажущиеся сопротивленцами
Кажущиеся сопротивленцы — это люди, которые пересекают границу с осуждением же-
стокости тюремного «исправления мышления». При первой встрече многие из них выглядят
не очень сильно затронутыми своим тяжелым испытанием, вместо того, чтобы демонстриро-
вать хоть какое-то физическое и психическое напряжение; идеологически они являются оже-
сточенными антикоммунистами, если уж на то пошло, еще более ожесточенными, чем до тю-
ремного заключения. Западный мир принимает их с восхищением и с облегчением — восхи-
щается их силой и испытывает облегчение, получив приведенное ими доказательство того,
что «промыванию мозгов» все же можно сопротивляться.
Разговаривая с ними, я также был поражен их мужеством и стойкостью. Однако когда я
занялся более глубоким анализом, то обнаружил, что их внутреннее сопротивление отнюдь
не было столь абсолютным, как это подсказывало внешнее выражение. Из тех, с кем я бесе-
довал, в эту категорию попали восемь человек. Приведенный ниже случай лучше всего про-
иллюстрирует разнообразные психологические факторы, которые влияют на сопротивление,
сложные смыслы, скрывающиеся за более поздним осуждением коммунистов, и пути, кото-
рыми влияние «исправления» пробивается на поверхность в самые неожиданные моменты.
(134:)
Ханс Баркер: священник, врач, солдат
Одним из первых субъектов исследования, у которых я взял интервью, был пожилой бель-
гийский епископ с козлиной бородкой, человек, который жил в глубинных районах Китая в
течение более чем сорока лет до своего трехлетнего тюремного заключения. Когда я впервые
увидел его, он уже пробыл в Гонконге три месяца, но все еще был глубоко поглощен мысля-
ми о своем трехлетнем опыте «исправления». Он немедленно начал собственный анализ
коммунистического подхода, описывая его на фундаменталистском католическом теологиче-
ском языке. Зло и могущество поведения коммунистов можно было объяснить, по его ощу-
щениям, только через влияние демонов — злых аналогов ангелов, обладающих такой же си-
лой. Его с энтузиазмом изложенное объяснение сочетало в себе библейскую и современную
историю:
Ветхий Завет говорит что демоны — убийцы человечества. Коммунисты убили фантастическое
количество людей. Демоны стремятся содействовать идее о людях без Бога, также, как и коммуни-
сты. И те, и другие пытаются сделать человека счастливым без Бога и против Бога. Демоны —
смертельные, беспощадные враги человечества. Демоны используют коммунистов, чтобы убить
как можно больше людей… Поэтому, в конечном счете, это — религиозный вопрос, который мо-
жет быть полностью понят только через религию.
Родившийся в преимущественно католической общине, епископ Баркер воспитывался под
сильным влиянием своей чрезвычайно религиозной матери. Но даже в этой среде его реакция
на церковь была необычной: в возрасте четырех лет он попытался «обратить» одного из бра-
тьев к более религиозной жизни; в возрасте пяти лет его очаровали жития святых, особенно
тех, кто был предан мученической смерти; в возрасте семи лет на него произвела сильное
впечатление история Даниила в логове льва. В эти ранние годы он отдавал лишние деньги
для церковных сборов денежных пожертвований на миссионерскую работу, чтобы «спасти
ребенка-язычника». И к тому моменту, когда ему исполнилось восемь лет, он уже решил за-
ниматься миссионерской работой в Китае. Отчасти на него повлиял старший брат, учившийся
на священника, а в еще большей степени — истории, которые он читал и слышал о святых и
мучениках в Китае: «Китайцы были одним из тех народов мира, которые могли сделать тебя
мучеником... там я вполне мог надеяться стать мучеником». (135:)
Он был слабым и болезненным ребенком, но в детских играх любил играть роль офицера:
«Я любил демонстрировать храбрость по контрасту с моим телом, потому что был таким
слабым». Хотя он никогда не колебался в отношении раннего честолюбивого замысла стать
священником и миссионером, его детские фантазии включали в себя желание быть также и
врачом и военным героем; и, как он гордо объяснил мне, сумел в своей работе в Китае быть
всеми ими.
В период начальной и средней школы, в возрасте приблизительно от одиннадцати до сем-
надцати лет, путь его был нелегким. Ему трудно было спать ночью («Мне никогда не удава-
лось спать мирным, глубоким сном»), и его беспокоили тревожные сны, в которых «я не был
свободен… Я не мог делать так, как мне нравилось… Мне мешали даже в снах». Днем он не-
редко чувствовал себя слабым и утомленным; засыпал в классе на уроках и в часовне во вре-
мя молитв. Он помнил, как ему сказали, что у него «трудности с кровообращением», хотя их
точный характер так никогда и не прояснился. Но он оставался активным, был лидером среди
других детей; а что касается его немощи, « я старался не обращать на неѐ внимание, делать
ту же работу, что и сильные». Эти трудности несколько сгладились в течение долгих лет обу-
чения в семинарии, но так никогда и не исчезали полностью.
В Китае он развил небывалую активность в своей миссионерской работе: изучал китай-
скую музыку и религиозные ритуалы, чтобы частично включить их в свои католические
службы; выписывал и распределял лекарства, лечил раны и предлагал помощь во время голо-
да, засухи, наводнений, и гражданских войн; устраивал специальные встречи с главарями
бандитов, чтобы защитить «моих христиан», в обмен действуя в качестве поручителя и по-
средника бандитов в их переговорах с правительством. Он часто страдал от усталости и бес-
сонницы, и в одном случае, после краткого посещения Европы, он попросил, чтобы его пере-
вели в другой район (просьба, которая была удовлетворена), чтобы избежать «нервного
напряжения» переговоров. Но в остальных отношениях он не прерывал свою работу, избегая
любых проявлений внешней слабости, отказываясь от многих возможностей хоть немного
отдохнуть и не соглашаясь на временную замену. Согласно сообщениям других граждан За-
пада, он стал широко известен в своей внутренней провинции как яркий, храбрый, способ-
ный, талантливый и догматический представитель католической веры.
Епископ Баркер разделил свое тюремное заключение на два главных этапа: (136:) первые
шесть недель давления, направленного на «личные факторы»; и остальное время, «когда я
понял, что коммунистическая программа была нацелена не против меня, а против моей рели-
гии». В ходе первой стадии его тюремщики делали упор на «реальные факты». Они включа-
ли: описание коммунистической политики в районе его миссии, которое он написал по
просьбе американского офицера (хотя он был настроен решительно антикоммунистически,
большая часть того, что он описал в этом сообщении, отнюдь не была неблагоприятной, и он
чувствовал, что для него было бы лучше, если бы коммунисты на самом деле видели этот до-
клад, а не просто слышали о нем); и его присутствие на встрече, организованной японскими
оккупантами в стремлении добиться сотрудничества от миссионеров (его симпатии были все-
гда на стороне китайцев, и он обратил внимание на серьезный риск, на который он шел, по-
могая им против японцев). Хотя он чувствовал, что эти инциденты были неверно истолкова-
ны и извращены, он тем не менее очень раскаивался в обоих этих поступках, и они способ-
ствовали глубокому личному ощущению вины.
Он также предпринял следующий шаг и начал оценивать себя в связи с коммунистической
доктриной:
Я сказал, что империализм — отец гордыни и стяжательства и что я боролся бы с этим. Я думал,
что, возможно, империализм был и во мне.
Но в ходе второй стадии, когда он начал лучше понимать тюремный мир (он знал очень
немного о коммунистической доктрине или методах «исправления»), до него дошло, что те,
кто держит его в заключении, предъявляли обвинение его миссионерскому обществу и церк-
ви как части «сети шпионажа». В этот момент тенденция изменилась полностью, и «я моби-
лизовал все свои силы для сопротивления». Как только он «узнал, что за игра тут идет», то
сознательно принялся в уме заменять обсуждавшиеся темы и понятия католическими рели-
гиозными эквивалентами:
Мне пришла в голову эта спасительная мысль: государство я заменяю Богом; народ — моими хри-
стианами; недостатки империалистов, жадность и гордыня, надлежащим образом представлены
жестоким себялюбием и любовью к удовольствию, а «помощь» успешно занимает место братского
увещевания, наставления… Мне было необходимо найти правильную точку зрения в отношениях с
Богом.
Он начал рассматривать свое заточение как личное религиозное испытание: (137:)
Я страдал... потому что мое себялюбие должно было уступить любви к Богу... Однажды, когда тю-
ремный надзиратель плюнул мне в лицо, я почувствовал боль, но тут же подавил еѐ. Боль означала,
что у меня все еще есть себялюбие... когда утрачиваешь эгоизм, боль исчезает почти мгновенно...
В борьбе между эгоистичным «Я» и Богом эгоистичное «Я» является источником боли, нереши-
тельности, неуверенности и сердечного беспокойства. Когда ты полностью полагаешься на Бога,
ты успокаиваешься и ощущаешь спокойствие и мир... Когда это случилось, я почувствовал, как
росло мое внутреннее счастье... Я был благодарен им за редкую возможность жить моей религией.
Размышляя всегда, когда только возникала возможность, он думал о ранних римских му-
чениках и о самом Христе на кресте, по-своему восстанавливая отрывок из Нового Завета,
который был применим к его ситуации:
Тебя преследуют. Люди убьют тебя, как собаку, но не бойся. Они могут убить твое тело, но не ду-
шу. Когда на тебя оказывают давление с помощью доводов... дай им этот ответ. Святой Дух даст
тебе этот ответ.
Он стремился сохранять эту полную перестановку в символах в течение всего тюремного
заключения: «Я был согласен на личные лишения, потому что был лишен многого, связанно-
го с Богом».
В то же время он стремился, как только мог, избегать участия в программе перевоспита-
ния, ссылаясь на слабое зрение (его очки были сломаны вскоре после помещения в тюрьму и
так и не были заменены), трудности со слухом (также частично действительно существовав-
шие) и неполное знание письменного китайского языка.
Он также старался сохранить чувство юмористического и человечного, как показывают
следующие инциденты. Однажды умный заключенный, подвергнув епископа Баркера выма-
тывающему индивидуальному занятию по «неофициальной помощи», покачал головой и ска-
зал, цитируя китайскую пословицу: «Говорить с тобой — все равно что играть на скрипке
перед коровой». Когда он вернулся в группу, епископа Баркера спросили об этом занятии, и
он причудливо сообщил: «Он проигрывал музыку для лошади» — стимулируя у своего по-
мощника реакцию, которую, как он надеялся, это вызовет — «У меня есть некий прогресс».
Ибо, как объяснил мне епископ Баркер, «лошадь более чувствительна к музыке, чем корова».
Подобным образом он рассказал об усилиях сокамерника выступить с сильной, но краткой
аргументацией: «Он играл на большом барабане, но убежал». И (138:) в более легкий момент
его сокамерники временно присоединились к игре и спросили, «на каком инструменте» «иг-
рал» другой, менее волевой сокамерник, на что епископ Баркер ответил: «Он играл на ма-
леньком барабане».
Когда на него давили с целью выяснить его «мысли», в его юморе отражалась острота по-
ложения заключенного: «Я — человек, который не существует. У меня не может быть ника-
ких мыслей». И часто, когда его оскорбляли и мучили сокамерники, он обращался к их чув-
ству личной этики: «Я могу вынести это, но интересно, как это терпите вы. Разве ваша со-
весть не восстает против такого дурного, жестокого обращения?» В особенности этот по-
следний подход иногда приносил, по крайней мере, временное облегчение. Епископ Баркер
также чувствовал, что своим пожилым возрастом обязан определенной умеренности, иногда
выражавшейся на двусмысленном тюремном жаргоне в виде предостережения из-за его не-
податливости: «Ты нисколько не жалеешь свои старые кости».
Случайное присутствие других жителей Запада, включая священников, было также очень
важно для него, хотя у него не было возможностей для прямого обмена с ними. Однако один
раз, после особенно трудного дня, он продекламировал в камере собрату-европейцу немецкие
стихи: «День был горяч, сражение было жестокое, вечер тихий — ночью будет прохладно».
Эти стихи помогли ему выразить свои чувства и собраться с силами; но поскольку его под-
слушали, это также закончилось серьезной критикой за то, что он «ругал нас на иностранном
языке».
Несмотря на свой дружелюбный, личностный подход к другим заключенным, епископ
Баркер был достаточно осторожен, чтобы избегать реальной близости с ними:
Они обычно говорили: «Этот номер четвертый — плохой товарищ. Он старается держаться от-
дельно от нас. Должно быть, это из-за его империалистической гордыни». Они хотели, чтобы я си-
дел с другими заключенными и обращался с ними как с товарищами. Но я боялся, что если я это
сделаю, мое сопротивление будет более слабым.
Хотя он сделал много уступок, его заточение — в противоположность большинству случа-
ев — закончилось на ноте сопротивления. В последние пять месяцев с ним обращались хуже
всего, включая наручники и кандалы — которые он именовал «украшениями» — что имело
целью вынудить у него заключительное признание в «шпионаже»: «мое письмо с покаянием
и свидетельскими показаниями». Он упорно отказывался следовать версии, предложенной
судьей, настаивая на том, чтобы ложные обвинения, затрагивающие (139:) его коллег и цер-
ковь, не включались; он, наконец, согласился на компромиссную версию, состоящую только
из «фактов» — несколько преувеличенных, но главным образом касавшихся его собственного