Файл: Лифтон.Р.Исправ.мышл-я и псих-я тоталит.pdf

оказало на него «исправление мышления». При этом сама программа «исправления мышле-
ния» интересовала его лишь настолько, насколько она подходила для обсуждения в присущей 
католическим священником воинственной манере. Когда я расспрашивал Баркера о чувствах 
вины и стыда, характерных для человека, только что освободившегося из тюрьмы, он отвечал 
уклончиво, давая понять, что разговор становится напряженным. Он говорил мне, что, если 
бы  во  второй  раз  попал  в  тюремные  застенки,  то  «он  не  сдался  бы»,  так  как  коммунисты 
неизбежно  искажают  каждое  признание,  прозвучавшее  из  уст  заключенных.  В  этом  своем 
убеждении он пошел еще дальше, искренне полагая (и даже почти поверив), что и в самом 
деле 

не

 сдался во время своего тюремного заключения. 

Вот  почему  один  из  участников  моего  исследования  испытал  немалое  изумление,  услы-

шав, как во время короткой встречи Баркер заявил, что «ни в чем не признался». Епископ не 
говорил мне такого, но в своих рассказах о событиях, происходивших в китайской тюрьме, он 
действительно ограничивался историями о том, как дурачил своих тюремщиков и расстраи-
вал их планы. Рассказав один из своих фирменных анекдотов, Баркер быстро переключался 
на обсуждение обширного опыта, который он приобрел за столько лет пребывания в Китае, 
снова представляя себя в героическом свете и лишь изредка позволяя себе упоминать о том, 
что порой его охватывали страх и нервозность. 

Помимо  прочего,  Баркеру  доставляло  огромное  удовольствие  рассказывать  мне  о  своей 

религиозной жизни в лоне католической церкви — как каждое утро он начинал день с того, 
что  возносил  благодарность  своему  ангелу-хранителю  и  как  в  тюрьме  ему  казалось,  будто 
ему нужен еще один ангел-хранитель и поэтому он взывал также к архангелу Рафаилу. Бар-
кер  приглашал  меня  посетить  одну  из  его  месс;  и  —  не  дожидаясь  согласия  —  пускался  в 
красноречивые  рассуждения  о  теоретическом  символизме.  Вместе  с  тем,  ему  определенно 
нравилось  поднимать  вопросы  нравственности  и  сексуального  поведения,  при  обсуждении 
которых он неизменно отстаивал точку зрения традиционного католицизма, но при этом ин-
тересовался, что по этому поводу говорит психиатрия. 

У меня возникло впечатление, что епископ Баркер, отчетливо осознававший, что находит-

ся  на  склоне  лет,  пытался  достичь  окончательного  состояния  своей  идентичности,  которая 
позволила бы ему чувствовать, что его жизнь прошла осмысленно и небесцельно. В борьбе за 
поддержание героического образа Я — к которому Баркер стремился с раннего детства — он 
все еще старался заставить замолчать свой внутренний голос, который опровергал образ ге-
роя и выставлял его слабаком. Из-за нависшей угрозы впасть в отчаяние, ему было гораздо 
приятнее соприкасаться с душами других людей, нежели чем заниматься разрешением соб-
ственных психологических конфликтов. Обращаясь к своим переживаниям, связанным с уча-
стием  в  «исправлении  мышления»,  Баркер  был  вынужден  не  только наращивать  присущую 
ему  тенденцию  к  вытеснению  и  отрицанию:  ему  пришлось  сделать  еще  один  шаг  в  этом 
направлении — включить элемент вымысла. Конечно же, и во время прохождения «исправ-
ления мышления», и на других этапах жизненного пути, он вплотную подходил к осознанию 
своего героического образа Я; однако, для того, чтобы в это поверить и сохранить самооцен-
ку на соответствующем уровне, ему пришлось воспользоваться чудовищно искаженными ре-
конструкциями. 

Мисс Дарроу 

Мне осталось упомянуть только о мисс Дарроу (дочери миссионера), которая, к моменту 

нашей последней встречи, уже начала оправляться от последствий обращения. Судя по пись-
мам, которыми мы время от времени обменивались, а также по словам знавших ее людей, она 
по-прежнему  придерживалась  той  же  самой  модели,  которую  демонстрировала  во  время 
наших интервью; но поскольку эти интервью проходили в Канаде по прошествии трех меся-
цев после ее освобождения, в них — значительно более явно, чем во время встреч с участни-
ками исследования в Гонконге  — прослеживались долговременные, устойчивые тенденции. 
Мисс Дарроу постепенно адаптировалась к жизни в Канаде, но до сих пор не отказалась от 

своих  мучительных  и  провоцирующих  чувство  вины  попыток  «испытать»  окружающий  ее 
мир.  Она  по-прежнему  относилась  к  китайскому  коммунистическому  режиму  с  гораздо 
большей  симпатией,  чем  большинство  наших  участников,  но  при  этом  сохранила  способ-
ность критично относиться к искажениям, которые он влечет за собой, и к тирании, неизбеж-
но  его  сопровождающей.  Она  понимала,  что  ее  постигла  (ею  же  самой  накликанная)  беда 
оказаться среди «левых либералов» — мисс Дарроу стремилась сотрудничать с различными 
группами и людьми, заинтересованными в изучении феномена «исправления мышления», но 
выступала решительно против пропагандистских разработок, которыми занимались левые. В 
личной и профессиональной жизни она поражала друзей и коллег поразительно острым умом 
и  тонкой  чувствительностью.  Мисс  Дарроу  все  еще  мучило  чувство,  что  она  совершила 
«предательство», резко осудив китайский коммунизм, особенно острым, щемящим оно каза-
лось ей в тех ситуациях, когда она сопоставляла метаморфозу, произошедшую в ее взглядах, 
с  бесповоротной  «исправленностью»  идей  ее  друга.  Близкая  подруга,  которая  была  старше 
мисс  Дарроу,  оказывала  ей,  как  и  прежде,  эмоциональную  поддержку,  а  своего  рода  пере-
дышка, связанная с физическим недугом, обеспечила необходимую отсрочку; но мисс Дарроу 
шаг  за  шагом  продолжала  свои  изыскания,  хотя  ее  неизбывная  восприимчивость  к  чувству 
вины по-прежнему немало ей досаждала. 

Глава 11. Отец Саймон: обращенный иезуит 

Во  время  путешествия,  предпринятого  мною  с  целью  провести  контрольные  встречи  с 

участниками  исследования,  меня  познакомили  со  священником,  который  тоже  побывал  в 
тюрьме во время «исправления мышления», но не входил в число испытуемых, принимавших 
участие в моем исследовании в Гонконге. Француз-иезуит, он преподавал естественные науки 
в маленькой католической школе близ франко-германской границы. Мою встречу с ним едва 
ли можно назвать контрольным визитом в полном смысле этого слова; но между нами про-
изошел в высшей степени интересный разговор. По прошествии трех с половиной лет после 
освобождения  католический  священник  все  еще  смотрел  на  мир  глазами  «исправленного». 
Он продвинулся по пути подлинного обращения дальше, чем любой другой из моих ориги-
нальных субъектов. 

Беседа между отцом Симоном и его коллегой (участником моего исследования), который 

нас  познакомил,  могла  послужить  превосходным  образцом  для  всего  последующего.  Этот 
священник объяснил отцу Симону, что я пытался связаться с ним еще в Гонконге, но мне ска-
зали, будто он (Симон) не хочет меня видеть. Симон с пылом бросился опровергать клевету, 
утверждая, что к нему никогда не обращались с подобными предложениями, и, обвинив сво-
их  гонконгских  коллег  в  том,  что  они  сделали  все,  чтобы  не  допустить  нашей  встречи,  по-
скольку не разделяли его взглядов. (На самом деле, сложно сказать, кто помешал мне встре-
титься  с  отцом  Симоном  в  Гонконге;  вполне  возможно,  что  ни  он  сам,  ни  его  друзья-
священники не испытывали особого восторга от перспективы его участия в моем интервью.) 

Впрочем,  здесь,  в  Европе,  Симон  с  большим  интересом  отнесся  к  идее  поговорить  со 

мной. Худощавый, напряженный мужчина лет около шестидесяти, он произвел на меня впе-
чатление человека, могущего многое порассказать о проблемах, которые не решается открыто 
обсуждать в своем нынешнем кругу общения. И на самом деле, отец Симон начал разговор с 
того,  что  критически  отозвался  о  своих  коллегах-священниках,  которые  публикуют  работы 
жесткой  антикоммунистической  направленности,  и  отметил,  в  чем  именно,  по  его  мнению, 
прослеживаются искаженные представления о тюремном «исправлению мышления». А когда 
я спросил отца Симона, какие чувства пробуждают в нем воспоминания о годах тюремного 
заключения, он без колебаний ответил: «Этот период был одним из лучших в моей жизни». 
Затем  он  объяснил,  что  «исправление  мышления»  обоснованно

,  потому  что  было  эффек-

тивно

: «Люди обвиняют коммунистов в том, что те пытались навязать им ошибочные взгля-

ды на жизнь — но в таком случае они никогда не сработали бы; только потому, что идеи были 
истинными… они работали». Далее отец Симон отметил: «Что касается свободы слова, то… 
в тюрьме я чувствовал себя свободнее, чем сейчас», пояснив, что находясь в заключении, он 

«принимал их взгляды во всем вопросам — политическим и экономическим, по всем», а за-
тем,  поразмыслив,  добавил,  «за  исключением,  пожалуй,  только  религиозных  воззрений, 
ставших для меня камнем преткновения». 

Отец Симон не стал тратить время на разъяснения, какой же точки зрения он придержи-

вался. Что же касается меня, то в течение первых нескольких минут нашего интервью я был 
ошеломлен, слушая, как этот священник-иезуит расточает похвалы коммунизму и критически 
оценивает действия своих братьев по вере. Хотя общие принципы «исправления мышления» 
мне  были  хорошо  известны,  я  недоумевал,  как  их  можно  было  столь  полно  реализовать  на 
практике. 

Отец  Симон  родился  в  семье  трудолюбивых  представителей  среднего  класса  и  все  свое 

детство провел в провинциальном французском городке. Поскольку его отец владел неболь-
шим торгово-промышленным предприятием, теперь он считал, что «Я родился не по ту сто-
рону баррикад… Меня воспитывали исключительно на капиталистический манер». В тюрьме 
отец Симон узнал, что «жил на зарплату, отнятую у рабочих», но, тем не менее, он все равно 
выступал  в  защиту  своих  родителей,  которые  делали  все,  что  могли,  пусть  даже  в  рамках 
«воззрений  своего  класса».  По  рассказам  Симона,  религиозные  влияния  в  его  семье  было 
чрезвычайно сильны: две его сестры готовились стать монахинями, а два родных дяди избра-
ли для себя стезю миссионеров. Будучи добросовестным мальчиком, которого никогда не по-
кидало «ощущение, что жизнь — это нечто очень серьезное», уже с одиннадцати лет он меч-
тал стать священником, а в пятнадцать окончательно утвердился в своем решении. Свое тяго-
тение к религии он объяснял материнским влиянием; отец — суровый, сдержанный и уважа-
емый человек — с самого начала выступал против решения сына начать карьеру духовного 
лица. Как и в случае с отцом Лукой, заступничество матери помогло воплотить мечту в ре-
альность. 

Он получил обширные знания в области естественных наук, философии и теологии. Для 

этого в тридцать с небольшим лет отец Симон отправился в Соединенные Штаты и в течение 
трех лет проходил там обучение. Немаловажно отметить, что за это время он настолько «впи-
тал» американский образ жизни, что по возвращении порой даже докучал своим коллегам (с 
некоторыми из которых мне довелось побеседовать) проамериканскими настроениями и за-
явлениями о том, что французская наука не идет ни в какое сравнение с передовыми дости-
жениями американского научного сообщества. Этого мнения он придерживался на протяже-
нии всех двадцати лет, что провел в Китае, занимаясь преподавательской деятельностью; но 
вскоре его благоговейное отношение к американским достижениям затмила страстная привя-
занность к самому Китаю. При всей своей  сдержанности и некоторой отстраненности отец 
Симон всегда стремился с головой окунуться в жизнь Китая. Он организовал научную экспе-
дицию  и  вместе  с  небольшой  группой  студентов  университета  отправился  путешествовать, 
время от времени разбивая лагерь.  «В течение двух или трех недель… я жил среди студен-
тов… Я соприкоснулся с простой, мирской жизнью… а студенты обнаруживали во мне много 
такого, о чем они прежде даже не подозревали». 

Но отец Симон отличался от своих коллег не только этим, иногда он даже затевал с ними 

открытые столкновения. Один из них характеризовал его как «очень независимого в сужде-
ниях… любящего опровергать то одно, то другое… исполненного энтузиазмом, но при этом 
изменчивого… внешне сдержанного, но внутренне страстного». 

В то же время он был необычно исполнительным в делах, и исключительно добросовест-

ным во всем, что связано с религией. Как говорил один его друг: «Я сам часто нарушал пра-
вила, а отец Симон — никогда». 

Таким образом, еще до столкновения с коммунистами он по своей природе был подвержен 

одним влияниям внешней среды, умея при этом достойно противостоять другим. Отец Симон 
отличался обостренной совестливостью и очень часто испытывал чувство вины, при этом ис-
токи и того, и другого следует искать в событиях его раннего детства. Жизнь Симона во мно-
гом определялась тем, какое влияние он должен принять в качестве «благоприятного», а ка-
кому он должен противостоять как «пагубному». Впрочем, во всех многочисленных экспери-

ментах с идентичностью, преобладающим типом энтузиазма для него всегда оставалось са-
моощущение добросовестного энтузиаста. 

В первые годы правления коммунистов отец Симон испытывал гордость от того, что стал 

единственным иностранцем, получившим разрешение включить свою научную работу в пра-
вительственную программу. Вместе с тем, он нещадно критиковал коммунистическое движе-
ние и решительно протестовал против попыток правящего режима установить контроль над 
университетом, в котором работал. Он предполагал, что его могут арестовать по обвинению 
(сфабрикованному) в шпионской деятельности с использованием радио. 

Симон признался мне, что первое время после того, как он попал в тюрьму, ему приходи-

лось «несладко». Но он всячески избегал упоминаний о зверствах тюремщиков и утверждал, 
что его лишили сна лишь на одну единственную ночь. Отец Симон предпочитал «истолковы-
вать»  коммунистический  подход  («Их  метод  заключался  в  том,  чтобы  воспользоваться  пер-
вым потрясением, которое испытывает человек») и предполагал, что применение таких тех-
нологий было совершенно необходимо, тогда как поначалу он выступал категорически про-
тив них. И тем не менее, от одного европейца, который в течение непродолжительного вре-
мени делил с ним тюремную камеру, мне удалось узнать некоторые «упущенные» подробно-
сти: «Симона допрашивали трое суток, и все это время ему не давали спать. Они говорили, 
что он не сообщил им никакой информации. Надзиратель, оставшись с ним один на один, де-
сять раз плюнул ему в лицо». Этот же информатор сообщил, что Симон сопротивлялся дав-
лению тюремщиков с необычайным упорством, сказав про него «отчаянный». Однако, какую 
бы  версию  развития  событий  мы  не  приняли,  обе  они  недвусмысленно  свидетельствуют  о 
том, что Симон панически боялся расстрела. 

Категорическое  неприятие  коммунизма  сменилось  полным  соглашательством,  и  история 

его жизни позволяет определить психологический контекст этой парадоксальной метаморфо-
зы. Даже когда отцу Симону уже не угрожала смертная казнь, в его поступках отчетливо про-
слеживается, как велико было его желание остаться в коммунистическом Китае: 

 
(*Цитата*) 
Я  думал,  что  принадлежу  к  числу  тех,  для  кого  возможность  остаться  представлялась 

наиболее  реалистичной.  От  своего  настоятеля  я  получил  распоряжение  приложить  все  уси-
лия, чтобы остаться. Я понял, что, если я не изменю образ мыслей, мои шансы остаться будут 
равны нулю. Я решил, что постараюсь обнаружить в коммунизме зерно истины, и, какой бы 
сомнительной ни казалась эта перспектива, попробую принять точку зрения коммунистов. 

(*Конец цитаты*) 
 
Пройти этот путь Симону помог его сокамерник-иезуит, который подсказал, с чего начать 

покаяние. Однако, отец Симон понимал, что самую важную роль в этом сыграло присущее 
ему  чувство  вины:  «Моя  позиция  изменилась,  когда  я  признался  себе:  «Я  виновен»».  Хотя 
неосознаваемое чувство вины, вне всякого сомнения, не оставляло его никогда, примерно че-
рез год у отца Симона появилось ощущение, что он совершил уголовное преступление. Это 
ощущение  сопровождалось  навязчивым  желанием  исповедаться.  «Я  составил  список  на 
французском языке… для собственного пользования, из десяти пунктов, о которых я не дол-
жен был упоминать ни при каких обстоятельствах… Шесть месяцев спустя я рассказал обо 
всем… К тому времени я был готов рассказать абсолютно все о самом себе и о любом другом 
человеке». Разумеется, составляя этот список, он неосознанно готовился к тому, что немину-
емо должно было произойти. Написав этот список, он решил, что «если я сопоставлю все эти 
ошибки, которые я некогда допустил… я смогу сказать, что я виновен». 

Когда я спросил отца Симона, в чем заключалась его вина, он сперва ответил уклончиво: 

«Очень  во  многом».  А  затем  рассказал  мне  об  одном  эпизоде,  произошедшем  вскоре  после 
окончания  Второй  Мировой  войны,  когда  капелланы-католики из  американской  армии  при-
гласили к Симону и нескольким его коллегам офицера разведки, и «мы многое ему рассказа-
ли». Но, как будто осознавая, что, возможно, в этом эпизоде не было ничего, что заслуживало 

бы порицания, он добавил:  «На нашем месте то же самое сделал бы любой иностранец, но 
нам следовало быть осмотрительнее». Затем, как будто оправдываясь, отец Симон объяснил, 
что «В тюрьме нас обвиняли не в самих преступлениях, а скорее в намерении их совершить». 
Там  описал,  каким  образом  намеревался  (но  так  никогда  и  не  осуществил  свое  намерение) 
сообщить  американскому  миссионеру  о  деятельности,  развернутой  коммунистами  на  аэро-
дроме, отдавая себе отчет в том, что, возможно, эта информация будет передана командова-
нию американской группы войск. 

Мне оставалось только гадать, действительно ли эта идея посетила Симона еще до того, 

как он оказался в тюремных застенках, или она родилась под жесточайшим прессингом, ко-
торому он подвергался во время заключения, и который не мог не вызвать острое чувство ви-
ны. Так или иначе, именно этим отчасти обусловлено неукротимое стремление отца Симона 
найти доказательства греховности действий и мыслей, с помощью которых он мог бы рацио-
нализировать, с точки зрения  «исправления мышления», свое собственное психологическое 
состояние: «Каждый раз, когда я обнаруживал, что совершил преступление, я радовался это-
му своему открытию». Но среди мириад банальных обвинений в собственный адрес, встреча 
с  офицером  американской  разведки,  вне  всякого  сомнения,  стала  подлинным  источником 
чувства вины, поскольку произошедшее тогда шло в разрез с представлениями Симона о том, 
что  следует  делать  миссионеру,  а  чего  он  не  имеет  права  делать  ни  при  каких  обстоятель-
ствах. 

Чувство вины прочно укоренилось в его душе, и Симон сделал следующий шаг  — к все-

объемлющему энтузиазму и безоговорочному доверию. 

 
(*Цитата*) 
Один из заключенных предложил вести дневник  — в котором отмечались бы изменения, 

которые  происходили  с  каждым  из  нас  …  Каждый  день  мы  отдавали  свой  дневник  ответ-
ственному по камере. У нас было ощущение, что мы живем в стеклянном доме — но у нас не 
возникало  никаких  негативных  чувств.  Наши  души  были  открыты  нараспашку.  Вокруг  нас 
царила атмосфера полного доверия. Мы могли доверять руководству. 

(*Конец цитаты*) 
 
Достижение Симоном взаимного доверия и гармонии во  взаимоотношениях с китайцами 

означало, что он достиг своей давней цели, цели, которая, как он считал, прежде постоянно 
от него ускользала: «Мне никогда не представлялось возможности пожить среди китайцев, за 
исключением трехлетнего тюремного заключения». Все это время он сторонился своих кол-
лег и сокамерников («Я был рад возможности избавиться от всех своих прежних убеждений 
и говорить совершенно откровенно»), а в его словах слышалось яростное осуждение поступ-
ков многих его коллег, как тех, с которыми он встретился в тюрьме, так и тех, с кем он был 
знаком на свободе. 

Последний год, проведенный отцом Симоном в заключении, был ознаменован тем, что его 

перевели в другую тюрьму, где разрешалось заниматься физическим трудом. Снедавшее его 
чувство вины способствовало установлению более уравновешенного состояния: «Я стал спо-
койнее.  Я  считал,  что  виновен  и  заслуживаю  этого».  Тогда-то  он  и  почувствовал,  что  по-
настоящему счастлив, и больше всего в тот момент его страшила перспектива скорого осво-
бождения. Отец Симон знал, что находиться в тюрьме для него куда безопаснее, чем жить в 
Китае за ее стенами; а перспектива устанавливать контакты с собственными коллегами в Ев-
ропе прельщала его меньше всего: 

 
(*Цитата*) 
Когда в течение последнего года заключения я работал в трудовом лагере, то был рад, что 

нахожусь именно там. Я боялся выйти на свободу, так как, если бы мне позволили остаться в 
Китае, я сразу же столкнулся бы с огромным количеством проблем. Если бы я освободился, у 
меня возникли бы проблемы с Орденом… Как только  мне вынесли приговор, я немедленно