Файл: Лифтон.Р.Исправ.мышл-я и псих-я тоталит.pdf

написал верховному судье: «Я не прошу о смягчении приговора, но не могли бы вы исклю-
чить из него пункт, касающийся изгнания из страны».  

(*Конец цитаты*) 
 
К тому времени он уже в большей степени, нежели кто-либо другой из участников моего 

исследования, идентифицировал себя с  «исправителями». Когда отцу Симону  удавалось пе-
реубедить кого-нибудь из своих сокамерников, он исполнялся чувством особой гордости: «У 
нас был один заключенный, над которым мы бились целых два дня… Сначала мы ничего не 
могли с ним поделать… но потом он все-таки поддался». Неизгладимое впечатление от об-
щения  с  отдельными  коммунистами  подтолкнуло  отца  Симона  к  тому,  чтобы  возвести  их в 
ранг собственного идеала, в сравнении с которым он сам неизменно проигрывал: «Мы рабо-
тали в поте лица — но не могли превзойти их… Они работали целые дни напролет, а по но-
чам  посещали  собрания…  Они  работали  с  полной  отдачей».  Он  находил  оправдание  даже 
нападкам  на  религию,  с  которыми  выступали  коммунисты:  «Они  говорили,  что  за  стенами 
тюрьмы царит свобода религии, а в заключении — нет… Для нас это было непросто, но мы 
были вынуждены следовать установленным правилам». Отец Симон был благодарен даже за 
незначительные  послабления  в  этом  отношении:  «Под  конец  моего  заключения,  например, 
мне позволили читать католический требник». 

Рассказывая об этом, отец Симон особенно подчеркивал, что за то время, что провел в за-

ключении, он не переставал восхищаться искренностью коммунистических лидеров, и про-
иллюстрировал это свое впечатление, рассказав, как те относились к сфабрикованным обви-
нениям, звучавшим по радио: 

 
(*Цитата*) 
Вначале я думал, что мой арест был всего лишь предлогом. Они хотели захватить власть 

над  нашим  университетом  и  использовать  мое  заключение  в  качестве  предлога.  Впослед-
ствии я узнал, что они действительно в это верили. Они действовали добросовестно… Потом 
они отказались от своих подозрений и поверили мне. 

(*Конец цитаты*) 
 
Таким образом, за период своего заключения отец Симон пережил полную гамму ощуще-

ний — от сопротивления до слияния: «В начале, когда они вызывали меня к себе, это была 
битва, в конце она превратилась в дружескую беседу».  

Симон поведал мне свою историю просто и откровенно, а его честность и наивность меня 

буквально подкупили. Время от времени у меня создавалось впечатление, что он совершенно 
не отдает себе отчета, объектом какой чудовищной манипуляции стал. Но в другие моменты я 
чувствовал, что понимание масштаба манипулирования  — а также  противоречивости пози-
ции коммунистов — все-таки проникает в его сознание, и видел, какого труда ему стоит гнать 
от себя эти мысли. Однако когда отец Симон перешел к рассказу о событиях, последовавших 
после его освобождения, внутренняя борьба, происходившая у него в душе, стала еще более 
очевидной. 

Взволнованный и возбужденный своим приездом в Гонконг, Симон неожиданно для себя 

обнаружил, что между ним и окружающим его миром людей и предметов нет ни малейшего 
согласия. Ситуация, в которой он оказался, усугублялась его навязчивым стремлением выра-
зить свои антагонистические чувства: 

 
(*Цитата*) 
Я не мог контролировать себя… пока я был в тюрьме, я мог целый месяц невозмутимо чи-

тать китайские газеты, но после освобождения я вздрагивал, стоило мне прочитать хоть один 
абзац  …  когда  кто-то  говорил  мне  что-нибудь,  что  казалось  мне  ошибочным,  я  чувствовал, 
что непременно должен высказаться. 

(*Конец цитаты*) 

 
В то время он считал, что, в силу «смены убеждений», не может больше оставаться членом 

иезуитского ордена:  «Я имею в виду, не то, что я подумывал  уйти, а что, как мне казалось, 
меня  могут  исключить».  Отец  Симон  допускал,  что,  возможно,  ему  придется  примкнуть  к 
белому  духовенству  (тем,  кто  не  принадлежат  к  какому-то  монашескому  ордену)  и  «найти 
епископа, который взял бы меня к себе». 

Впрочем, его коллеги по Ордену Иисуса придерживались иного мнения. Напуганные по-

ведением и новыми убеждениями отца Симона, но все же симпатизировавшие ему как чело-
веку, они были полны решимости помочь ему пережить то, что они считали кризисом, и вер-
нуться  к  более  приемлемым  мировоззренческим  установкам.  Один  из  них,  с  которым  я 
встречался в Гонконге, даже просил у меня совета, как разрешить эту проблему. Он решил — 
отчасти под давлением коллег, отчасти, руководствуясь собственными убеждениями  — под-
вергнуть Симона процедуре, которую называл «шоковой терапией». Под этим он подразуме-
вал,  что  Симону  необходимо  предъявить  дискредитирующие  того  материалы,  опубликован-
ные в китайских коммунистических газетах и журналах — в том числе, обвинения и призна-
ния  в  гетеросексуальном  и  гомосексуальном  поведении.  (Симона  обвинили  в  совершении 
«сексуального преступления» [гомосексуального акта] в период заключения;  хотя это обви-
нение было сфабриковано, оно могло пробудить скрытые страхи и дать почву для раскаяния). 
Друг  Симона,  тоже  принадлежавший  к  иезуитскому  ордену,  с  сомнением  относился  к  идее 
применять «шоковую терапию», так как замечал, что, когда он несколько раз попытался под-
нять вопрос о тюремных признаниях, Симон внезапно умолкал, а весь его вид выдавал серь-
езный испуг. Мне казалось, что были все основания не без колебаний относиться к перспек-
тиве реализации этой идеи, и я посоветовал воздержаться от «шоковой терапии». Однако, в 
свете того факта, что через несколько дней Симону предстояло путешествие в Европу, и по-
лагая, что другие клирики, в отличие от него, не в полной мере осознают истинный масштаб 
проблемы, вопреки моему совету иезуит вступил с отцом Симоном в непосредственную кон-
фронтацию, хотя и в несколько завуалированной форме. 

В  тот  момент  ему  казалось,  что  шоковая  терапия  прошла  эффективно;  поскольку  на  его 

выпады Симон отреагировал удивлением и некоторой агрессией, направленной на коммуни-
стов. Но, как и многие терапевты, какие бы методы они не применяли — будь то шоковая те-
рапия, или любая другая — он несколько поторопился с оценкой результативности своих ле-
чебных мероприятий; так как, проанализировав ситуацию и рационализировав свои чувства, 
Симон вскоре преодолел неприязненное отношение к коммунистам, о чем и поведал мне: 

 
(*Цитата*) 
В  коммунистической  структуре  функционируют  два  самостоятельных  департамента  — 

юстиции  и  пропаганды.  Юстиция  хочет  знать  правду.  Пропаганда  стремится  все  преувели-
чить…  Что  касается  юстиции,  то  у  меня  до  сих  пор  хранится  документ,  где  зафиксирован 
приговор… основанный на реальных фактах… Отдельные фразы сформулированы несколько 
двусмысленно, но я признаю справедливость этих обвинений… В газетах [для пропаганды] 
они пишут совершенно другое. 

(*Конец цитаты*) 
 
Однако, вполне возможно, этот инцидент сыграл не последнюю роль в том, что со време-

нем  Симон  постепенно  стал  приходить  к  мысли  о  не  столь  уж  идеальной непогрешимости 
коммунистов: 

 
(*Цитата*) 
В тот момент во мне что-то перевернулось. Тогда [в тюрьме] мне казалось, что коммуни-

сты  никогда  не  лгут.  Теперь  я  понимаю,  что,  хотя  по  другую  сторону  баррикад  лжи  было 
намного больше, коммунисты тоже лгали — и делали это более ловко и искусно… Если бы 
коммунисты всегда говорили только правду, для нас это было бы ужасно. 

(*Конец цитаты*) 
 
Несмотря на эту незначительную уступку со стороны отца Симона, между ним и его кол-

легами-священниками все равно сохранились натянутые, конфронтационные отношения. Он 
считал их «реакционерами», а они в большинстве своем относились к Симону как к человеку, 
поддавшемуся  на  убеждение  коммунистов  (и  обманутому  ими),  поскольку  он  был  «слаб  в 
доктрине»  католического  богословия.  Один  из  священников  упомянул  о  нем,  чтобы  проил-
люстрировать, что именно «ремесленники» от католической церкви чаще попадают под вли-
яние  «исправления  мышления»,  чем  более  «философски  подкованные»  клирики.  Другой, 
против которого Симон выступил в тюрьме с осуждающим заявлением, назвал поведение по-
следнего «парадоксом совести… Он всегда был очень добросовестным человеком, и когда он 
свидетельствовал  против  меня,  он  все  равно  оставался  добросовестным,  только  на  другой 
лад». 

На первый взгляд, иезуиты проявили большую терпимость к его новой системе взглядов, 

чем ожидал сам Симон; но, как ему казалось, назначая его на  учительскую должность, они 
рассчитывали, в конце концов, «вернуть его к нормальному состоянию». Он считал для себя 
обязательным  поставить  высшее  духовенство  в  известность  о  своих  прокоммунистических 
воззрениях, и, в конце концов, совместными  усилиями они выработали 

временное соглаше-

ние

, в соответствии с которым отец Симон получал право исповедовать какие угодно убеж-

дения, если при этом не будет провозглашать их публично. Он согласился принять это огра-
ничение в свете принципа (подчеркиваемого и коммунистами, и католиками), согласно кото-
рому ни один священник не может отделять свои поступки от обязанностей перед орденом; 
вместе с тем, отец Симон отмечал, что хотел бы публично заявить о своей позиции, «если бы 
я только был свободен». 

После  этого  он  еще  больше  отдалился  —  эмоционально  и  интеллектуально  —  от  своих 

коллег. Он всегда считал себя «сдержанным в отношениях с людьми», а тот факт, что «я жил 
среди  людей,  которые  не  разделяли  мои  убеждения»,  еще  больше  усугублял  свойственную 
ему отчужденность. Когда я спросил отца Симона, повлиял ли на него кто-нибудь из его кол-
лег уже после возвращения, он ответил: «Ни о каком влиянии не может идти и речи, так как 
их убеждения совершенно противоречат моим». 

Он был настолько одинок в мире своих мыслей, что единственная возможность поделить-

ся ими выпадала во время длительных автомобильных поездок, когда отец Симон отправлял-
ся выступать с проповедями в отдаленные районы. Устроительством этих выездных пропове-
дей занималась местная организация, и он нашел для себя отдушину в общении с водителя-
ми, в роли которых обычно выступали какие-нибудь добровольцы: «Я знал, что они не разде-
ляют  мои  взгляды,  но  получал  от  этого  огромное  наслаждение».  Случалось,  что  попутчик, 
узнав, что Симон был в Китае и пережил там немало волнующих событий, радушно пригла-
шал его выступить в местном клубе — на что отец Симон отвечал: «Давайте немного погово-
рим об этом, а потом посмотрим, захотите ли вы, чтобы я выступал перед вашими товарища-
ми». Ни один из добровольцев ни разу не повторил свое приглашение дважды. Симон при-
шел к выводу, что «они не хотят, чтобы члены их клубов слушали такую ерунду». 

Под занавес нашей беседы, продолжавшейся без малого три часа, он поведал мне о своих 

попытках достичь внутреннего синтеза, сведя воедино католическую идеологию с коммуни-
стической. Отец Симон сказал, что впервые попытался проделать нечто в этом роде еще до 
своего заключения, когда рисовал в своем воображении образ политической партии, которая 
была  бы  «сугубо  коммунистической,  но  при  этом  руководствовалась  бы  христианскими 
принципами» (хотя в то время он поддерживал выступления своих товарищей по ордену про-
тив  коммунистической  агрессии).  Как  и  другие  священники,  принимавшие  участие  в  моем 
исследовании, отец Симон ощущал, что опыт пребывания в тюрьме обогатил его духовную 
жизнь: «Чувство вины — признак христианского смирения». Но в отличие от других, он ве-
рил, что сами коммунисты исполнены христианских добродетелей («Я считал, что коммуни-
стам, в большинстве своем, свойственно смирение») — высшая похвала из уст католического 

священника. 

Он утверждал, что, пройдя через тюремные застенки, стал ближе к католицизму, «потому 

что  тем  самым  я  приблизился  к  постижению  истины».  Когда  отец  Симон  описывал,  какие 
благотворные изменения произошли в его духовной жизни, его лицо оживлялось и приобре-
тало восторженное выражение: 

 
(*Цитата*) 
Теперь у меня больше опыта в интроспективном познании себя. Все эти методы примене-

ния  критики  позволяют  нам  погрузиться  глубоко  в  бессознательное.  Я  помню,  в  тюрьме… 
каждый рассказывал о своих дисциплинарных проступках, а затем мы решили поподробнее 
разобраться  в  их  причинах.  Другие  говорили:  «Причина  в  том-то  и  том-то».  Мы  отвечали: 
«Нет, нет и нет, это не так». А затем ночью ты начинал думать, что они правы, и стоило это 
осознать, как ошибка сразу же исправлялась… Для религиозной жизни это имеет огромное 
значение… Это очень действенный прием. 

(*Конец цитаты*) 
 
Мне казалось, что чередование в речи отца Симона первого лица единственного и множе-

ственного числа, а затем второго и третьего лица, было чем-то большим, чем затруднением 
континентального европейца, говорящего по-английски (его английский был, на самом деле, 
беглым), и действительно отражало последовательную смену его образов Я в качестве члена 
прокоммунистической группы, объекта критики товарищей по группе и европейца-католика, 
живущего насыщенной духовной жизнью. Он на самом деле подчеркнул, что в его нынешних 
условиях невозможно применить метод групповой критики, и что он был вынужден приме-
нять данный «инструмент» самостоятельно — а это, в результате, привело к параллельному 
формированию всех трех идентичностей. Он был убежден, что между католицизмом и ком-
мунизмом необходимо наладить взаимный обмен техниками влияния на людей, и что католи-
цизм  должен  стремиться  брать  на  вооружение  прогрессивные  достижения  коммунистов. 
«Ленин  очень  многое  заимствовал  из  религиозных  установок,  хотя  и  значительно  их  уси-
лил… Будет справедливо, в свою очередь, перенять что-то у Ленина». 

Однако, будучи католическим священником, отец Симон не мог бесконечно долго закры-

вать глаза на то, что его религиозные  убеждения противоречат основам коммунистического 
мировоззрения.  Например,  когда  я  спросил,  не  тревожит  ли  его  проблема  материализма  — 
являющаяся  камнем  преткновения,  по  крайней  мере,  теоретически,  между  коммунизмом  и 
католицизмом  —  он  ответил:  «Нет,  но  это  значит,  что  я  никогда  не  смогу  стать  коммуни-
стом», и продолжил: 

 
(*Цитата*) 
Причиной  моего  конфликта  с  коммунистами  были  сказанные  мною  слова:  «Для  меня  на 

первом месте стоит религия, а коммунизм  — на втором». Если бы я мог дать коммунистам 
карт-бланш и сказать, что все их действия по отношению к религии заранее оправданы и кор-
ректны, возможно, я бы остался. Но этого я сделать не мог… Я очень доверял им, но все же 
не так безоговорочно… Если бы не религия, я был бы безраздельно предан коммунистиче-
ской партии. 

(*Конец цитаты*) 
 
Он добавил, что за последний месяц пребывания в тюрьме не раз задавался вопросом: «Не 

слишком ли далеко я зашел?» и принял решение: «Я никогда не должен безоговорочно капи-
тулировать. Мне не следует подписывать карт-бланш». Теперь, не без некоторой грусти в го-
лосе, отец Симон заключил, что из-за своей несговорчивости, «для коммунистов я до сих пор 
остался врагом… поскольку если вы не принимаете их безоговорочно раз и навсегда, то ав-
томатически становитесь их врагом». 

Когда я спросил, не кажется ли ему несправедливой такая категоричность суждений ком-

мунистов,  ответ  не  стал  для  меня  неожиданностью  —  и,  тем  не  менее,  вложенный  в  него 
смысл не мог оставить меня равнодушным: 

 
(*Цитата*) 
Нет. Чтобы понять коммунизм, его нужно сопоставить с католической верой. Согласно ка-

толической вере, если ты не принимаешь хотя бы один догмат, ты — не католик. Если ты не 
подписываешь карт-бланш, ты — не католик. 

(*Конец цитаты*) 
 
Симон не имел ничего против этого требования как такового. Когда я спросил, готов ли он 

«безоговорочно капитулировать» перед католицизмом, он ответил: 

 
(*Цитата*) 
Конечно… Мне импонирует и коммунизм, и католицизм, но католицизм всегда был и бу-

дет для меня на первом месте. Доведись мне выбирать, я останусь с католицизмом. 

(*Конец цитаты*) 
 
Разумеется, мировая политика  — это проблема другого порядка. Деятельность коммуни-

стов в мировом масштабе Симон прокомментировал следующим образом: «Я даже не против 
революции — конечно, как можно более милосердной, не невозможно постоянно действовать 
во имя будущей революции». При этом о возвращении к власти генерала де Голля в 1958 году 
он судил поразительно откровенно: 

 
(*Цитата*) 
Давайте дадим ему шанс. Посмотрим, что у него получится. Сначала я был против него, 

так как считал его реакционером. Потом кто-то сказал, что Москва была не против него, по-
тому что там думали, что де Голль разрушит НАТО. С тех пор, как я узнал о позиции Моск-
вы, я пересмотрел свою точку зрения и уже не так решительно настроен против него. Если 
Москва выступает за де Голля, то и я тоже за него. 

(*Конец цитаты*) 
 
Но, говоря о «исправлению мышления», отец Симон сделал заявление, всю значимость ко-

торого даже не осознавал: 

 
(*Цитата*) 
Твоя позиция зависит от того, считаешь ли ты их взгляды справедливыми или ошибочны-

ми.  Если  тебе  кажется,  что  они  ошибочны,  то  для  тебя  все  происходящее  —  не  более,  чем 
промывание мозгов. Если ты считаешь их справедливыми, то они непременно тебе помогут. 
Я видел, как на глазах менялись люди, совершившие серьезные проступки — и даже настоя-
щие  преступления…  Выработав  у  себя  привычку  к  интроспекции,  ты  научишься  сразу  же 
понимать, говорит ли человек правду, или он лжет. 

(*Конец цитаты*) 
 
Говоря об этом, Симон, сам того не желая, дал понять, что, как ему кажется, он сам и дру-

гие, такие же, как он, были повинны не в «настоящих преступлениях», а в чем-то другом, что 
не имело никакого отношения к предъявленным им обвинениям. 

В конце интервью — как и в начале — он вознес хвалу «очень действенным» и «замеча-

тельным» методам «исправления мышления», и осудил тех католических священников, кото-
рые, по его мнению, создают у своей паствы искаженное представление о коммунистическом 
Китае. 

 
Как случилось, что отец Симон зашел настолько далеко, что его обращение заслуживает