ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6186
Скачиваний: 27
эпитета
видимое
? Было бы интересно сравнить его опыт с опытом другой представительни-
цей категории видимых обращенных, мисс Дарроу. Эти двое — совершенно разные люди;
однако же, их эмоциональные реакции поразительным образом схожи между собой. Оба они
живо откликнулись на возможность примкнуть к китайскому народу; оба испытывали
необычайно болезненное чувство вины и острую потребность быть
абсолютно честными
со
своими тюремщиками; оба, в конце концов, достигли большей гармонии со своим тюремным
окружением, чем с кем-либо из прежнего окружения, и не желали отказываться от него из-за
боязни, что «свобода» причинит им страдание. Авторитарного священника с дочерью либе-
рального миссионера объединяли общие психологические черты, присущие видимым обра-
щенным: подверженность чувству вины, смешение идентичностей и, что самое важное,
устойчивая модель тоталитаризма.
В сущности, отцу Симону тоталитаризм всегда был присущ в значительно большей степе-
ни, нежели мисс Дарроу. Будучи добросовестным энтузиастом, он демонстрировал тенден-
цию «аккумулировать» целый ряд различных воздействий — католицизм, американские ноу-
хау, жизнь в Китае, а затем и китайский коммунизм. В отличие от мисс Дарроу, он не сопро-
тивлялся религиозным веяниям, которые способствовали формированию тоталитаризма на
ранних этапах его жизненного пути. Отец Симон не искал либеральной альтернативы; напро-
тив, «безоговорочная капитуляция» перед католицизмом привлекала его тем, что эта много-
гранная (но, так или иначе, потенциально авторитарная) идеология изобиловала элементами
авторитаризма и бескомпромиссности.
Но идентичность добросовестного энтузиаста включала в себя два противоборствующих
элемента — человека обращенного и человека отвергающего. Первый стремился примкнуть
ко всемогущей силе, тогда как последний страшился этого союза. Ему была необходима мо-
дель неповиновения, которая помогла бы противостоять притягательности тех многочислен-
ных воздействий, в центре которых он оказался. Иногда он сначала отвергал какое-нибудь из
них, а впоследствии обращался в него; иногда сначала обращался, а затем отвергал; или, как
иногда случалось, обращался в одно, в то же время, отвергая другое. Таким образом, Симон
отверг своего отца, обратившись к служению Богу (было бы небезынтересно узнать, не был
ли он сначала решительно настроен против религии), отверг влияние Франции, обратившись
к Америке, отверг Запад, обратившись к Китаю, отверг и католицизм, и американские веяния,
обратившись к коммунизму, а затем неустанно отвергал давление католической церкви, что-
бы утвердиться в своем обращении. Что бы отец Симон ни отвергал, и к чему бы ни обра-
щался, он неизменно придерживался принципа «все или ничего». Символическим воплоще-
нием этой тенденции послужило неоднократно произнесенное им выражение «карт-бланш»:
человек, который дает другому «карт-бланш», может получить либо все, либо ничего, не счи-
таясь с тем, на какие затраты ему придется для этого пойти, и с чем он останется в результа-
те.
Основу его позитивного образа Я как добропорядочного католического священника и уче-
ного составили такие черты как преданность миссионерской деятельности, чистота помыс-
лов, правдивость и искренность. Но жившие в Симоне обращенный и отвергающий нередко
сталкивались между собой, отчасти определяя его негативную идентичность; ведь основу
каждого из них составляло глубоко укоренившаяся неспособность доверять другому челове-
ку или устанавливать с ним близкие отношения. Каждым новым обращением отец Симон
стремился к так давно и неуклонно ускользавшим от него доверию и близости; будучи лишен
возможности переживать их в обычных для человека «дозах», он искал абсолютного доверия
и близости. И сопротивление, и обращение были для него всего лишь попытками избавиться
от мучительного одиночества, слабости и беспомощности.
Оказавшись в тюрьме, отец Симон сначала был сопротивляющимся (необычайно отваж-
ным), а затем стал обращенным (необычайно преданным). Примечательной особенностью
обеих идентичностей была присущая ему добросовестность; но противоречивость модели
«сопротивляющегося-обращенного» не могла не сказаться на его поведении. Его идеал «без-
оговорочной капитуляции» в жизни оставался недостижимым. В конце концов, отец Симон
не смог подписать «карт-бланш». По его словам, причина заключалась в том, что он не мог
одновременно и всецело подчиняться двум господам; в сущности, это действительно так. Но
кроме того, истина заключается в том, что он не мог — ни прежде, ни потом — всецело под-
чиниться даже
одному
господину. В конечном счете, и «безоговорочная капитуляция», и
«карт-бланш» были утопическими идеалами, каковыми они часто бывают для тех, кто к ним
стремится. Для Симона они были воодушевляющим мифом; но, в конце концов, в его взаи-
моотношения и с коммунизмом, и с католицизмом вмешались сопротивление, сомнения и не-
доверие.
В течение нескольких лет после освобождения Симон — при всей своей кажущуюся са-
моуверенности — на эмоциональном уровне ощущал себя канатоходцем, балансирующим на
тонкой проволоке. Как бы он ни пытался это опровергнуть, в эмоциональном контексте он
продолжал служить двум господам, и эта ситуация стала для него источником неослабеваю-
щего напряжения. Подверженный тоталитаризму больше, чем мисс Дарроу, отец Симон пре-
взошел ее в искренности обращения. Даже спустя три с половиной года после освобождения
он все еще не мог примириться с реальностью собственных переживаний: он испытывал по-
требность реконструировать события, произошедшие в рамках «исправления мышления»,
придав им более благовидный характер и несколько смягчив живописания жестокостей, а на
первый план вместо сопротивления выставить свою покорность. Отцу Симону приходилось
всеми силами избегать осознания того факта, что он стал объектом манипуляций, либо ми-
нимизировать масштаб этих манипуляций и оправдать их применение.
Очевидно, последнее — и, вероятно, самое основательное — обращение отца Симона то-
же оказалось не столь уж безоблачным. В конце концов, он не был защищен ни от влияния
католической церкви, ни от соблазна исследовать окружающий мир, ни от сомнений. Доказа-
тельством тому служат его несколько более критичное (хотя едва ли в достаточной степени
критичное) отношение к коммунизму, его обмолвки и его преувеличенное возмущение. Как и
всем истинным приверженцам, самозабвенно преданным своей идее, отцу Симону было не-
просто преодолеть сомнения, поскольку он неосознанно расценивал их как признак недоста-
точной искренности со своей стороны. Тем не менее, эти сомнения неустанно подогревались
присутствием в его жизни другого (католического) господина — а именно, католическим ду-
ховенством и католическими идеями. Это отчасти объясняет тот пыл, с которым отец Симон
критиковал своего знакомого священника; он пустил в ход свое сопротивляющееся Я, чтобы
развеять сомнения, которые угрожали «выдать» его истинные переживания, связанные с «ис-
правлением мышления», и подчеркнуто превозносил коммунизм.
Не исключено, что, пройдя долгий путь, отец Симон очередной раз откажется от своих
убеждений. Но упорство, с которым этот священник, член иезуитского ордена, цеплялся за
обращение, произошедшее с ним в коммунистическом Китае, было не менее впечатляющим
результатом «исправления мышления», чем любой другой, который мне довелось засвиде-
тельствовать, особенно, в свете того, что обстановка, в которой мой герой оказался после
освобождения, не способствовала столь самозабвенной приверженности идеям «исправления
мышления». Наверняка, единодушное неприятие со стороны коллег послужило отцу Симону
стимулом для того, чтобы бросить им вызов; а информация о событиях, происходящих в
коммунистическом мире, которую он постоянно черпал из газет, журналов и даже случайных
разговоров, обеспечивала ему некоторое подкрепление. Но даже после всего, что было сказа-
но, случай отца Симона еще раз заставляет проникнуться уважением к той эмоциональной
власти, которую имело над людьми «исправление мышления». (222:)
Глава 12. Исцеление и обновление: подведение итогов
Мы описали в двух последних главах эмоциональные переживания граждан Запада в пе-
риод первых лет после «исправления мышления». Они никогда не были легкими и принима-
ли множество разных личных форм, но общий паттерн заключался в исцелении и обновле-
нии. Все они сталкивались с определенными основными задачами, с психологическими
принципами, от которых они все зависели. Их обычные проблемы, по большей части, явля-
лись результатом эмоций «исправления мышления», которые для них были общими; но они
были также связаны с другим наследием, единым для всех этих людей, а именно, с наследием
гражданина Запада в Китае.
Способность управлять собой и целостность
Когда западные граждане возвратились домой, они как правило обнаруживали, что при-
нуждены быть активными, озабоченными «исправлением мышления», в частности, и Китаем
вообще, и неспособны немедленно заинтересоваться западной средой. Дело обстояло так,
точно им следовало уделить внимание некоему психологическому долгу, прежде чем позво-
лить себе роскошь отдыха или принять на себя ответственность за новые занятия и связи.
«Это беспокойство представляло собой психологическую потребность проиграть заново
чрезвычайно тревожащий опыт и (223:) было связано с тем, что Фрейд назвал «манией по-
вторения»
1
. Это — попытка вернуть овладеть [собой], в которой, как описал Эриксон, «инди-
видуум подсознательно создает вариации первоначальной темы, которую он не научился
преодолевать или с которой не научился жить», и справляется со стрессовой ситуацией, «пе-
реживая еѐ неоднократно и по собственной воле»
2
.
Как и люди, прошедшие через многие другие виды болезненного опыта, эти субъекты ис-
следования заново переживали «исправление мышления» в качестве средства примириться с
ним. Их опыт предполагал особое внимание к проблемам стыда и вины, и именно эти эмоции
в какой-то мере им следовало превозмочь. Иначе они оказались бы неспособными преодоле-
вать «исправление мышления» или жить с ним и неспособными возродить чувство собствен-
ного достоинства. Следовательно, мы можем описать их психологическую задачу как
овладе-
ние
[
собой
]
через восстановление целостности.
Чтение лекций и изложение в письменном виде информации о «исправлении мышления»
были особенно эффективными путями достижения подобного умения властвовать собой.
Этими действиями субъект исследования в действительности говорил: «Я больше не пассив-
ный, беспомощный преступник и предатель. Я — активный, сильный авторитет по вопросу о
манипулятивном процессе, который может затронуть любого из моей аудитории или читате-
лей». Такой пересказ — это средство, с помощью которого бывший пленный объявляет об
изменении идентичности, о начале освобождения от собственного опыта.
Однако после любого большого приключения или даже рядового происшествия рекон-
струкция никогда не может точно воспроизвести само пережитое. Изменившиеся внутренние
и внешние обстоятельства и ход времени должны породить искажения. Истина в лучшем
случае является приблизительным соответствием, а для этих людей потребность в изменен-
ной реконструкции, вероятно, будет велика. Направление и степень искажения зависели от
способа реагирования жителя Запада на «исправление мышления», его развивающихся от-
ношений с новой средой и его давних психологических методов преодоления угроз чувству
целостности.
Реконструкция епископа Баркера, например, была историей умного и героического чело-
века, не пошедшего ни на какие уступки и умудрявшегося каждый раз перехитрить своих
«исправителей». Я сказал о нем, что он расширил применение механизма отрицания до уров-
ня фантазирования, потому что знал, что его реконструкция была неточной как в том, что ка-
салось фактических событий, так и с точки зрения отношения к этим событиям. (224:) Такое
искажение саморепрезентации было характерно для видимых сопротивленцев: чтобы сохра-
нять ощущение целостности все эти годы, они обычно выстраивали героическое представле-
ние о самом себе и «забывали» события и эмоции, связанные с их пребыванием в роли сла-
бых или обманутых. Хотя епископ Баркер ни в коем случае не был полностью свободен от
внутренних сомнений относительно своего героического воображаемого образа, он сумел
справиться с опытом «исправления мышления» достаточно хорошо, чтобы осуществить свое
искажение довольно-таки эффективно.
Но существовали и такие видимые сопротивленцы, для которых эти паттерны (схемы) от-
рицания и вытеснения были опасны. Другой священник, за которым я проводил последую-
щее наблюдение (о нем ранее не упоминалось), использовал, подобно епископу Баркеру, от-
рицание и вытеснение, чтобы подкрепить героический образ, охотно даруемый ему другими.
Он также произнес множество зовущих к борьбе речей и произвел впечатление как на зрите-
лей, так и на коллег силой, энергией и достоинством. Однако, когда я его увидел, то заметил,
что его глаза выражали страх и волнение. Его взгляд в пространство напоминал «присталь-
ный взгляд на тысячу миль», характерный для заключенных сразу после освобождения — и
он был единственным из моих субъектов исследования, кто смотрел таким образом и тремя
годами позже. Почти два часа этот священник описывал безупречную приспособленность к
европейской жизни, отрицал любые эмоциональные трудности и говорил об энтузиазме, ко-
торый он способен пробудить в ходе своих лекций по «исправлению мышления». Затем, вне-
запно понизив голос, он сделал это признание:
Но одно было странно … Месяцами после того, как я вышел на свободу, каждый раз, когда я видел
в доме лестницу, я думал: «Какое замечательное место, чтобы спрыгнуть … совершить самоубий-
ство».
Под маской демонстрации силы он был глубоко обеспокоенным человек, не сумевшим
полностью поверить в саморепрезентацию. Его навязчивые мысли о самоубийстве и внешние
признаки страха разоблачали скрытые глубже паттерны депрессии и тревоги. Его попытки
владения собой не могли утихомирить внутренние самообвинения, а его потребность идеали-
зировать свое поведение мешала примириться с сильным чувством вины. Хотя он выставлял
напоказ силу и эффективность во многих областях, ему было трудно восстановить чувство
целостности.
Отец Саймон использовал похожие механизмы, но его искажения приняли противополож-
ное направление. Ему потребовалось оправдать переход в коммунистическую веру и жить в
соответствии с личностью (225:) добросовестного энтузиаста. Это подразумевало отрицание
жестокости в период заключения, подавление враждебности к коммунистам и недавних со-
мнений и рационалистическое объяснение, оправдывающее и объясняющее поведение ком-
мунистов. Как и у всех видимых новообращенных, его чувство целостности требовало идеа-
лизировать коммунистов и резко осуждать себя, и он воссоздал в соответствии с этим не
только свой тюремный опыт, но и всю историю жизни. Личность видимого новообращенного
(это было справедливо и в отношении мисс Дарроу) ставит человека в мазохистскую пози-
цию, парадоксальную ситуацию способности сохранять чувство собственного достоинства
только посредством непрерывного самобичевания.
То же самое было верно и в отношении отца Бенета. Хотя он прошел диапазон от видимо-
го новообращенного к видимому сопротивляющемуся, его подход к искусству владения со-
бой требовал, чтобы он постоянно сосредотачивался на способности «исправления мышле-
ния» унижать и заставлять людей предавать себя. Его искажение действовало в направлении
преувеличения силы «исправление мышления» и человеческой слабости тех, кто ему под-
вергся. Этот «анализ» отчасти был отражением его собственного опыта и отчасти — сред-
ством подтверждения садомазохистского мысленного образа собственного «я», в котором он
нуждался для ощущения целостности.
Отцу Вечтену потребовался серьезный «случай», чтобы прервать компенсационную
сверхактивность и дать ему благоприятную возможность справиться с внутренними кон-
фликтами. Как один из тех, кто безусловно оказался дезориентированным, он не стал прибе-
гать к грубым искажениям, характерным (хотя ни в коем случае не ограничивающимся ими)
для видимых сопротивляющихся и видимых новообращенных. Он фактически ударился в
другую крайность, и его неспособность допустить хоть малейшую поэтическую вольность
была серьезным фактором в его трудностях. Его подход к целостности требовал, чтобы он не
упускал ни одной детали собственного «недостойного поведения» при его реконструкции; с
другой стороны, усиленные чувства стыда и вины и страх, что его не примут в европейской
католической среде, мешали ему поделиться этой точной версией с коллегами, и в результате
он никак не мог выразить свою внутреннюю озабоченность. Его целостность не могла быть
восстановлена, пока этот «случай» не разрушил этот тупик.
Борьба за умение властвовать собой наиболее интенсивна сразу после «исправления мыш-
ления», и в первые недели и месяцы после освобождения эмоциональный кризис сосредота-
чивается вокруг неѐ. У большинства моих западных субъектов исследования она имела тен-
денцию в значительной степени затихать через год, по мере того, как постепенно достигались
дистанция и перспектива, и западные граждане (226:) оказывались способными формулиро-
вать объяснение своего поведения. Эта реконструкция — новая психологическая правда
субъекта исследования, его способ примириться и с «исправлением мышления», и с западной
средой. Вполне вероятно, что у этого человека возникали трудности с подобной реконструк-
цией, когда она оказывалась настолько искаженной, что ему самому трудно было в неѐ ве-
рить, или когда она была до такой степени буквальной и безжалостной, что он был неспосо-
бен еѐ выразить. В любом случае, борьба каждого субъекта исследования за умение управ-
лять самим собой будет, вероятно, длиться бесконечно, независимо от того, отдает он себе в
этом отчет или нет.
Разлука
Вторым главным эмоциональным конфликтом для этих мужчин и женщин была проблема
разлуки. Сначала я был удивлен, когда западные субъекты исследования почти без исключе-
ния придавали печали из-за расставания с Китаем такое же значение, как и конфликтам, вы-
званным «исправлением мышления». Я задавал себе вопрос, не было ли подобное поведение
средством ухода от более тревожащих эмоций. До некоторой степени у немногих дело так и
обстояло; но длительная тоска по Китаю, которую большинство из них выражали годы спу-
стя, убедила меня, что разлука была глубокой проблемой сама по себе. Они явно переживали
реакцию «печали» («тоски»). Но что они оплакивали?
Некоторых печалила утрата очень особенной близости в группе «исправления мышления»
— наслаждения полным духовным обнажением и сопереживанием. Как в случае с доктором
Винсентом, этот восторг можно чувствовать очень остро, если никогда прежде его не испы-
тывал; и у отца Саймона через многие годы еще хранились в памяти впечатления от этой по-
тери. Другие, подобно отцу Эмилю, горевали о тех (в его случае, о китайских католических
священниках), кто был там оставлен страдать. Как западный миссионер, он чувствовал, что
из-за того, что помог внедрить чужую религию, теперь преследуемую, он был ответствен за
это страдание. Эта эмоция мало чем отличается от эмоций человека, потерявшего в связи со
смертью жену, родителя, или, возможно, более подходяще, брата или сына; он помнит все
способы, которыми причинял близкому человеку страдание, до того момента, когда (по край-
ней мере, бессознательно) он ощущает, что он ответствен за саму эту смерть. Такой тип реак-
ции усиливается любой ранее существовавшей враждебностью, которую оплакивающий мог
питать к оплакиваемому, поскольку она значительно облегчает принятие на себя чувства от-
ветственности за смерть или страдание. (227:)
Другие мои субъекты исследования — отец Лука является достойным внимания примером
— страдали от осознания, что навсегда разлучены со своей жизнью в Китае. Они больше не
соприкоснутся с особой комбинацией людей и пейзажа, питавшей их в значимые годы зрело-
сти. Эта более обобщенное горе из-за разлуки с Китаем включает в себя первые две реакции
и в то же время выходит за их пределы. Фактически, страх перед расставанием и предчув-
ствие печали могло сделать заключенного восприимчивым к «исправлению мышления», как
это произошло с отцом Саймоном. Когда это разделение все-таки происходит, окончательно и
безвозвратно, гражданин Запада должен переживать истинное огорчение: он временно уси-
ливает свое отождествление с Китаем, его внимание поглощено напоминаниями о прошлом
существовании там, а зетам он постепенно проходит через процесс разъединения с тем, что
было потеряно
8
.
Все эти жители Запада горевали из-за утраты чего-то такого, что затрагивало их самые
глубокие эмоции; мы можем говорить, что каждый оплакивал потерянную часть себя. Более