ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6190
Скачиваний: 27
подобная противоречивость отсутствует, преподавание или движется в сторону тоталитариз-
ма, или просто терпит неудачу. Если, в частности, определенная идея или предмет обсужде-
ния начинает доминировать настолько, что учитель и учащийся начинают рассматривать себя
лишь как «передвижную тару» для них, на пути преподавания возникают тоталитаристские
опасности: «доктрина превыше личности» и не подлежащие сомнению тезисы «священной
науки». Учащийся окажется либо совсем не вовлеченным в обучение, либо под гнетом кажу-
щихся загадочными нечеловеческих сил. Те же тоталитарные тенденции проявляются в тех
случаях, когда учитель и идея слились в неоспоримую, «всемогущую» комбинацию, которая
не дает пищи для ума учащегося. В таких условиях также проявляются средовый контроль,
мистическая манипуляция и — в зависимости от формы послушания, которые определяются
характером наставника и обучающей организации, — возможность требования абсолютной
чистоты, культ исповеди (покаяния) и разделение существования.
Такая ситуация может возникнуть, к примеру, в аспирантуре кафедры, скажем, экономики,
социологии или литературы под руководством своевольного, авторитарного руководителя
кафедры, прямолинейного преданного некой конкретной доктрине своего предмета и счита-
ющего другие точки зрения ошибочными и «ненаучными» (*СНОСКА* В американской уни-
верситетской системе именно аспирантура отличается резко авторитарными и жесткими ме-
тодами обучения, особенно в сравнении с безбрежным либерализмом поточного образования.
— Прим. науч. ред. *КОНЕЦ СНОСКИ*). Список литературы для его аспирантов будет огра-
ничен «правильными» книгами, за исключением пары-тройки работ «неправильных» авторов
с целью дальнейшего их осмеяния. Аспирантам не будет дано оспаривать абсолютную исти-
ну навязанной доктрины и подхода; они обязаны чувствовать себя виноватыми, напуганными
и пристыженными, если допустят, что другая точка зрения лучше. Каждый будет находиться
под большим давлением, изменяющим его идентичность таким образом, чтобы она могла
вместить в себя правильную доктрину — в особенности те, кто хочет от руководителя кафед-
ры помощи в устройстве своей дальнейшей карьеры. Безусловно, такая ситуация в препода-
вании наиболее близка к тоталитаризму, хотя от «исправления мышления» ее отличает воз-
можность выбора альтернативного жизненного пути за пределами рамок доктрины.
Наконец, противоположной крайностью является такая ситуация в обучении, при которой
идеям придается сравнительно небольшое значение и они излагаются (и их позволительно
воспринимать) с минимальным участием обеих сторон. В таких случаях и учащийся, и пре-
подаватель быстро теряют интерес к обучению или заостряют внимание на взаимоотношени-
ях ученик-учитель, так что оба погрязают в психологической «трясине», в которой ни тот, ни
другой ничего не понимают.
В обоих случаях при нарушении баланса указанного выше трехстороннего взаимодей-
ствия страдает интеллектуальный рост учащегося и его возможности к самореализации.
Трехстороннее взаимодействие никоим образом не подразумевает абсолютное равенство
между учителем и учащимся. Напротив, оно предполагает, что первый принимает на себя от-
ветственность за интеллектуально более высокое положение, и что второй подчиняется в та-
кой степени, чтобы скорее стать восприимчивым, чем упрямо безучастным, ко всему препод-
носимому. Кроме этого, временное послушничество и близкая к тоталитарной обстановка
при обучении (как это иногда происходит в школах, основанных иезуитами) дают определен-
ные интеллектуальные преимущества, если ученик затем выйдет во внешний мир. Даже от-
носительно принудительные притязания образовательного учреждения на производство осо-
бенной идентичности, — реализуемые профессорско-преподавательским составом, старше-
курсниками и аспирантами посредством целого ряда хорошо отработанных маскирующих
ритуалов, — могут принести эмоциональную выгоду: сильную идентификацию, возможность
проверить свою способность к оспариванию признанных авторитетов и ощущения жизнен-
ного испытания и посвящения, хотя временами и болезненные, но всю дальнейшую жизнь
вспоминаемые с ностальгией. Относительно принуждающие ситуации могут подходить к
грани тоталитаризма достаточно близко для того, чтобы нанести вред, особенно для младших
возрастных групп (как, например, в британских привилегированных частных учебных заве-
дениях для мальчиков, описанных Джорджем Оруэллом
6
). Но в плюралистическом обществе
даже самые крайние варианты таких учреждений рассматривают себя лишь частью непре-
рывного образовательного процесса индивида. Они могут постараться максимально повлиять
на человека, пока тот находится в их стенах; но предполагается, что он продолжит путь к но-
вым идеям и другим идентичностям. Наиболее пагубными такие образовательные учрежде-
ния становятся, когда предлагают учащемуся единственный путь к абсолютному совершен-
ству, ограничения которого он никогда не преодолеет.
Альтернативой тоталитаризма в образовании, следовательно, является либерализм, осно-
ванный на описанном выше трехстороннем противоречивом напряжении, либерализм, кото-
рый, по словам Лайонела Триллинга, способен оживить «необходимое воображение много-
образия и вариативности» без потери «осознания сложности и трудностей». Такой подход,
согласно тому же Триллингу, это «скорее широкая тенденция, чем краткое изложение док-
трины». В такой «тенденции» отрицается всемогущество и всезнание учителя, даже если
учащийся пытается приписать ему подобные качества. В ней проявляется также баланс меж-
ду напористостью преподавания уже достигнутого знания и поощрением тех элементов во-
ображения учащегося, которые в один прекрасный день могут преобразовать это знание в но-
вое открытие.
Психологическое перевоспитание
Психотерапия и психоанализ — это формы психологического перевоспитания; но они
нацелены на знание человека об мире вокруг него в меньшей степени, чем на понимание им
самого себя. Их нацеленность на самые фундаментальные и самые скрытые человеческие
эмоции придает особую глубину их усилиям по перевоспитанию и особую силу их влиянию.
Их опыт избегания тоталитарности представляется, таким образом, предметом исключитель-
ной важности
8
.
Этика психоанализа и основанных на нем методов психотерапии прямо противоположна
тоталитаризму (*СНОСКА*. Бывший психоаналитик Джеффри Массон десять лет назад вы-
пустил книгу под красноречивым названием «Против терапии», полностью посвященную
доказательству того, что практически все направления психотерапии чреваты опасным наси-
лием над личностью, а особенно психоанализ (Masson, J. M.
Against therapy
. Common Cour-
age Press,
1994)
— Прим. науч. ред. *КОНЕЦ СНОСКИ*). И действительно, усердное и пол-
ное сочувствия изучение души одного-единственного человека ставит психотерапию в пря-
мую связь с традицией тех интеллектуальных течений Запада, которые исторически больше
всех противостояли тоталитаризму: с гуманизмом, индивидуализмом и свободным научным
исследованием. Неудивительно, что из-за непрерывающегося интереса к индивидуальным
различиям и заботы о гибком развитии личности психоанализ никогда не был разрешен при
тоталитарных режимах. Инсайт, возникающий в ходе психоанализа, — это один из лучших
способов противостояния тоталитаризму через осознание способа его функционирования,
что я и пытался доказать на протяжении всей этой книги.
Но в своем организационном качестве психоанализ — как и любое другое революционное
движение, будь оно научным, политическим или религиозным, — испытывает трудности по
поддержанию его исходно освобождающего духа; он со всей полнотой испытал ожесточен-
ные идеологические противостояния и расколы. Кроме того, определенные социальные и ис-
торические особенности психоаналитического движения — борьба с необычайно сильным
неприятием, связанным с его «шокирующей» доктриной; новизна и уединенная интенсив-
ность терапевтических отношений; блестящая виртуозность и «грандиозная односторон-
ность»
9
его основателя; и последующая интеллектуальная и эмоциональная притягательность
этой доктрины для практикующих специалистов и пациентов, иногда до грани замещения
религиозных или политических верований, — послужили источником дополнительных про-
блем, сказавшихся на научных поисках психоанализа. Эти проблемы и, в особенности, их
влияние на ситуацию в психоаналитическом обучении (training), обсуждались многими пси-
хоаналитиками
10
. Я мало могу добавить к уже написанному, за исключением того, чтобы рас-
смотреть эти проблемы в свете данного исследования тоталитаризма.
Психоаналитическое обучение — это форма персонального перевоспитания, подготавли-
вающая к перевоспитанию других. За время своего обучения стажер развивает в себе три
важные идентичности. Сначала он становится
пациентом
. Через собственные свободные ас-
социации при «обезличенной» (*СНОСКА* В классическом психоанализе пациент не видит
лица аналитика во время сессии. — Прим. науч. ред.*КОНЕЦ СНОСКИ*) встрече с аналити-
ком, он начинает обращать внимание на доселе глубоко запрятанные эмоции так, чтобы «су-
меть разрушить… свою предвзятость к близким ему людям, которые, хоть убей их, не спо-
собны увидеть, почему человек болен, чтобы понять, как лечить других»
11
. Этот обучающий
анализ является для стажера способом достижения инсайта и установления контроля над
психологическими тенденциями, способными в ином случае помешать его собственной пси-
хотерапевтической работе. Стажер также является
учащимся
. Он внимательно слушает семи-
нары по теории и технике психоанализа, наблюдает эти принципы в действии, когда сам про-
ходит анализ, и учится применять их, проводя анализ под руководством более опытного ана-
литика. Кроме того, он —
кандидат
. Он добивается принятия полноправным членом мест-
ной ассоциации, национальных и международных психоаналитических организаций — для
окончательного «посвящения» в качестве психоаналитика. Эриксон назвал этот обучение
«новым вариантом аскетизма, требующим абсолютного и первостепенного для личности уча-
стия, … влияющего на отношения индивида к самому себе в большей степени, … чем все
другие виды профессионального обучения, за исключением монашества»
12
.
С точки зрения критериев идеологического тоталитаризма, мы можем задать следующие
дополнительные вопросы. Порождает ли такая комбинация личной терапии, профессиональ-
ного наставничества и организационного влияния — все опосредованное единственной обу-
чающей ассоциацией — тенденцию к средовому контролю? Не приводит ли это к тому, что
эта ассоциация сама становится окутанной почти мистической аурой? Не создают ли такие
обстоятельства — в особенности, изучение кандидатом научной доктрины в сочетании с ее
терапевтическим применением к его собственному психологическому страданию (дистрес-
су), — скрытое требование идеологической чистоты? И не возрастает ли вероятность того,
что его аналитик и его организация, к которой тот принадлежит, проводя «лечение», станут
арбитрами невротической и экзистенциальной вины этого стажера? И не может ли испове-
дальный процесс терапии взять на себя внетерапевтическую функцию привязывания канди-
дата к психоаналитическому движению, лишая его решимости критиковать данное учение? И
не встречается ли иногда тенденция, — в наглядно-упрощающем избыточном употреблении
излюбленных технических терминов какой-либо особой (психоаналитической) школы или
ассоциации, — к подтасовке языка и внушению образа священной науки? И не появляется
ли, в таком случае, опасность установления (пусть и неосознанного с обеих сторон) паттерна
интеллектуальной конформности как необходимого предварительного условия для успешно-
го обучающего опыта – или, другими словами, установления превосходства доктрины над
личностью? И когда проблема идеологических различий влияет на то, кто должен быть при-
знан легитимным психоаналитиком, — то нет ли здесь тенденции к разделению существова-
ния?
Вероятно, нет необходимости подчеркивать, что психоаналитическая обучающая процеду-
ра никогда не приближалась к тоталитарным реалиям «исправления мышления», и по этой
причине я ставлю вопрос (только) о «тенденциях» и об «опасностях»
13
. Нельзя также упус-
кать из виду и проблемы, касающиеся подготовки мужчин и женщин к психоаналитической
работе таким образом, чтобы была обеспечена максимальная защита их будущих пациентов.
На практике может быть так, что психоаналитик часто нуждается в чем-то более сильном,
чем рабочая гипотеза, — в чем-то более близком к догме — в качестве комбинации защитно-
го экрана и сортирующего механизма для экстраординарного напора эмоций, высвобождаю-
щихся в ходе психоаналитического процесса. Но психоанализ способен критически оценить
и самого себя, экспериментировать, исправляться и изменяться. Еще в 1937 году Франц
Александер, тогдашний президент Американской Психоаналитической Ассоциации, был
обеспокоен этими опасностями и убежден в том, что психоанализ дискредитирует себя свои-
ми «движениями»
14
. Впоследствии и другие предлагали уменьшение власти ассоциаций
15
и
разделение терапевтического и дидактического аспектов таким образом, чтобы они более не
контролировались одной и той же ассоциацией
16
. В настоящее время проводятся исследова-
ния обучающей процедуры; преобладает тенденция к более «открытой» среде, к лучшему ба-
лансу противоречий обучающего процесса между доктриной, наставником и обучающимся.
Поэтому огульное утверждение «психоанализ — это промывание мозгов» столь же неверно,
как «образование — это промывание мозгов». В той же мере, в какой в психоанализе присут-
ствуют тенденции к тоталитаризму, они без сомнения препятствуют интеллектуальному про-
грессу и проявлению тех креативных порывов, которые необходимы каждой науке, чтобы
продолжать вносить свою лепту в поток человеческой мысли. (*СНОСКА* Существует со-
лидное количество серьезных работ, посвященных как критике концептуальных построений
психоанализа, так и исследованиям его реальной эффективности, на большую часть которых
психоаналитики не дали до сих пор внятного ответа, предпочитая быть скорее сообществом,
«закрытым» для сторонней критики, чем «открытым» для нее. Для примера я упомяну поле-
мику с психоанализом В. Франкла (Франкл В. Человек в поисках смысла. — М.: Прогресс,
1990. В этой книге, кстати, на с. 33 есть весьма уважительная сноска на Р. Дж. Лифтона как
на международного эксперта по проблемам насилия) и А. Эллиса (Ellis A.
Is Psychoanalysis
Harmful?
In: The Albert Ellis Reader. A Citadel Press Book, Secaucus, N. J., 1998, pp. 316-325), а
также укажу на критические исследования эффективности (включающие и свидетельства
вреда психоанализа) в статьях Г. Айзенка и В. Лаутербаха (Айзенк Г. Дж. Сорок лет спустя:
новый взгляд на проблемы эффективности в психотерапии // Психологический журнал. Т. 14,
1994, № 4. — С. 3-17.; Лаутербах В. Эффективность психотерапии: критерии и результаты
оценки // Психотерапия: От теории к практике. Материалы I съезда Российской Психотера-
певтической Ассоциации. — СПб.: изд. Психоневрологического института им. В. М. Бехте-
рева, 1995. — С. 28-41. — Прим. науч. ред. *КОНЕЦ СНОСКИ*)
Я кратко упомяну еще лишь о нескольких из всего множества следствий, вытекающих из
этого исследования «исправлении мышления» применительно к теории и практике психиат-
рического перевоспитания. Первое относится к концепции «сопротивления», принятой за ос-
нову в большинстве методов психотерапии. Поскольку «исправление мышления» имеет свое
представление о «сопротивлении», карикатурные преувеличения идеологического тоталита-
ризма могут быть полезны для проверки некоторых исходных предпосылок более умеренной
и более неподдельной терапевтической работы. Китайские «исправители» склонны считать
любую внутреннюю оппозицию или внешние сомнения — на самом деле, буквально все, что
стоит на пути «исправления мышления», — «сопротивлением». Точно так же психотерапевт
рассматривает как сопротивление терапии любые установки или поступки, мешающие лече-
нию, — но в особенности нежелание доводить до сознания идеи бессознательного. Каждый
психотерапевт сталкивается с подобным сопротивлением; но после исследования «исправле-
ния мышления» невозможно удержаться о того, чтобы использовать этот термин несколько
осторожнее. То есть, как психотерапевт, я должен считать важным спрашивать себя, является
ли то, что кажется «сопротивлением», действительно проявлением внутренней оппозиции
лечению, или же оно может быть внутренним неприятием моей концепции необходимого
направления терапии. И я также должен задавать себе вопрос, не является ли это «сопротив-
ление» признаком плохой коммуникации между пациентом и мною или отсутствия у нас об-
щих ценностей
17
и представлений о терапии; при этом и те, и другие могут быть с пользой
исследованы вкупе с любыми другими внутренними психологические барьерами пациента.
Психоаналитический термин «перенос» — постоянно исследуемая и переформулируемая
концепция — также может быть переосмыслен с позиций изучения тоталитаризма. Выявле-
ние переноса — тенденции пациента к повторному переживанию во взаимоотношениях с
психотерапевтом аттитьюдов и фантазий, изначально выявившихся по отношению родитель-
ской власти, — является в целом чрезвычайно важным барьером
против
тоталитарности. Де-
ло в том, что концепция переноса обеспечивает теоретическую структуру, в рамках которой
любые тенденции пациента приписывать терапевту всесилие могут быть подставлены под
сомнение обоими участниками процесса, также как и средства терапевтического расследова-
ния источников подобных тенденций вместе с обоснованием переработки этих эмоций, —
какой бы трудной ни была задача такого анализа. В «исправлении мышления» преобладает
прямо противоположная установка. Перенос встречается и здесь, но не столько в отношении
какого-то одного «психотерапевта», сколько в отношении идеологического движения в це-
лом; однако вместо того, чтобы попытаться осознать и в конечном счете устранить этот пере-
нос, «исправители» ищут возможность усилить и продлить его в перманентном подчинении
себя авторитарной организации со стороны участника этого движения.
Однако, подобно многим другим полезным терминам, понятие переноса (в случае чрез-
мерного подчеркивания) может привести именно к тому, от чего оно обычно защищает. Так,
если терапевтическое взаимоотношение рассматривается исключительно как отношение пе-
реноса, — а реальная личность психотерапевта и взрослое Я пациента игнорируются, — то
возрастает опасность, что пациент будет осознавать себя почти всецело в рамках своей ин-
фантильно-детской идентичности и что будет непреднамеренно поощряться его приписыва-
ние всемогущества своему терапевту. Психоаналитики уже признали эту проблему и обрати-
ли особое внимание на неизбежную диалектику (взаимосвязей) между актуальной встречей
(encounter) и переносом в каждом терапевтическом взаимодействии, а также на неизбежности
собственной эмоциональной вовлеченности психотерапевта (или на реакции контрперено-
са)
18
. Особенно уместно забота Джанет Маккензи Риох (Janet Mackenzie Rioch)
19
о том, чтобы
психотерапевт делал все возможное, дабы скорее противостоять часто встречающемуся у па-
циентов «желанию капитулировать», чем увековечивать его, и чтобы он принял во внимание
«симбиотически покорную позицию», присущую психоаналитической терапевтической ситу-
ации. Ее предупреждение психоаналитику избегать роли «хронического гипнотизера» равно-
значно предупреждению против тоталитаризма, — поскольку гипноз, в сущности, это ситуа-
ция межличностного тоталитаризма, в которой воспринимаемый субъектом мир сужается до
чрезвычайно сфокусированного воздействия всемогущего гипнотизера
20
.
Еще одна важная проблема, которую «исправление мышления» ставит перед психотерапи-
ей, — это использование понятия «реальность». Тоталитарная среда (в частности, в китай-
ской тюрьме) может буквально ставить реальность с ног на голову: требовать, чтобы все под-
властные ей люди склонились к принятию измененных версий событий внешнего мира и за-
тем настаивать, чтобы они считали эти фальшивки «объективной реальностью». Психиатры
знакомы с подобными искажениями, но с возникающими скорее в сознании индивидов, чем
со следствиями групповой манипуляции; и как психиатры, мы считаем такие искажения при-
знаками психического заболевания, тем самым подразумевая, что люди со здоровой психикой
должны быть способны твердо придерживаться реальности внешних событий. Мы также
признаем и большое количество вариаций в интерпретации реальности, особенно в отноше-
нии «психических реальностей» отдельных пациентов. И мы расширяем [для них] концеп-
цию реальности, чтобы предположить нечто, примерно соответствующее тому, что представ-
ляет из себя мир на самом деле, в противоположность тому, что рисует в своем воображении
пациент. Фактически, мы расцениваем терапевтические взаимоотношения как средство
улучшения способности пациента к проверке реальности, как помощь в осознании пациен-
том своих заблуждений.
Все эти словоупотребления более или менее правомерны; но представление психотерапев-
та о реальности, тем не менее, в значительной мере окрашено его собственными идеологиче-
скими убеждениями относительно таких вещей, как психическое здоровье и болезнь, соци-
альная конформность и мятежность, приверженность и отчужденность, а также (и в особен-
ности) относительно того, что составляет мудрые и зрелые аттитьюды или поведение. Кроме
того, именно эти вопросы — и их связь с проблемами личностной идентичности, — волнуют
в настоящее время пациентов психотерапии в Америке, а не более однозначные невротиче-