ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6191
Скачиваний: 27
речащим ей или игнорирующим еѐ, он может ощущать вину и бояться. Его поиски знания в
результате оказываются затрудненными, поскольку именем науки ему запрещается участие
во внимательном поиске истины, который характеризует действительно научный подход. И
его позиция превращается в еще более затруднительную из-за отсутствия в тоталитарной
среде какого-либо различия между священным и профанным: не существует мысли или дей-
ствия, которые не имели бы отношения (429:) к данной священной науке. Безусловно, обычно
можно найти области жизненного опыта (переживания) за пределами еѐ непосредственной
власти; но в периоды максимальной тоталитарной деятельности (такой, как «исправление
мышления») любые такие сферы отсекаются, и, по существу, нет спасения от постоянно ока-
зывающих давление распоряжений и требований среды. Какую бы комбинацию постоянной
приверженности, внутреннего сопротивления или компромиссного сосуществования не при-
няла отдельная личность в отношении этой смеси фальшивой науки и закулисной религии,
она представляет собой еще одно непрекращающееся воздействие в направлении закупори-
вания личности, уклонения, а не попытки ухватиться за виды знания и опыта, необходимые
для подлинного самовыражения и творческого развития.
Передергивание (подтасовывание) языка
Язык тоталитарной среды характеризуется блокирующими мышление клише
.
Чреватые
наиболее серьезными последствиями и самые сложные из человеческих проблем сжаты в
краткие, крайне снижающие смысл, категорически звучащие фразы, легко запоминающиеся и
легко высказываемые. Они становятся началом и концом любого идеологического анализа. В
«исправлении мышления», например, фраза «буржуазный менталитет» используется для
определения и критического отклонения обычно мучительных забот вроде поисков индиви-
дуального выражения, исследования альтернативных идей и поиска перспектив и баланса в
политических суждениях. И в дополнение к своей функции интерпретирующих стереотипов
эти клише превращаются в то, что Ричард Вивер назвал «крайними (предельными) термина-
ми»: либо «термины бога», символизирующие предельное добро; или «термины дьявола»,
представляющие предельное зло. В «исправлении мышления» «прогресс», «прогрессивный»,
«движение за равноправие», «точка зрения пролетария « и «диалектика истории» попадают в
первую категорию; «капиталист», «империалист», «эксплуататорские классы» и «буржуаз-
ный» (менталитет, либерализм, этика, предрассудок, алчность), конечно, попадают в послед-
нюю категорию
10
. Тоталитарный язык, следовательно, многословно сосредоточен на всеобъ-
емлющем жаргоне, преждевременно абстрактном, крайне категоричном, безжалостно осуж-
дающем и для любого, кроме наиболее преданного его защитника, смертельно скучным (ту-
пым, неповоротливым): по выражению Лайонела Триллинга, «язык не-мышления».
Конечно, этот вид языка до некоторой степени существует в рамках любой культурной или
организационной группы, и все системы веры зависят от него. Он отчасти является выраже-
нием единства и исключительности: (430:) по словам Эдварда Сапира, фраза «Он говорит как
мы» равносильна заявлению «Он — один из нас»
11
. Однако передергивание языка в идеоло-
гическом тоталитаризме является куда более экстремистским, поскольку в этом случае жар-
гон выражает неопровержимые постулаты, на которые претендует священная наука. Сюда
подключается также скрытое предположение, что язык — как любой другой человеческий
продукт — может находиться в собственности и использоваться Движением. По поводу ма-
нипулирования или подтасовки [в сфере языка] не ощущается никаких угрызений совести ни
в какой форме; единственное соображение, которое принимается во внимание, — это их по-
лезность для дела.
Для отдельной личности воздействие языка идеологического тоталитаризма может быть
суммировано одним словом: ограничение (сужение). Он, если можно так выразиться, —
лингвистический лишенец; а поскольку язык является настолько важным для всего человече-
ского опыта, его способности мышления и чувствования чрезвычайно сужены. Именно это
имел в виду Ху, когда говорил: «Используя один и тот же паттерн (одну и ту же схему) слов
так долго…, чувствуешь себя закованным в цепи». На самом деле не все подвергнутые воз-
действию передернутого языка
чувствуют
себя скованными, но по существу даже такие лю-
ди серьезно ограничены этими словесными оковами. Как и другие аспекты тоталитаризма,
эта подтасовка может обеспечивать первоначальное ощущение инсайта (проникновения в
суть) и безопасности, за которым, в конечном счете, следует тревога. Эта тревога может
иметь своим результатом отступление к жесткой ортодоксальности, когда индивидуум вы-
крикивает идеологический жаргон все громче, чтобы показать свой конформизм, скрыть соб-
ственную дилемму и отчаяние и защитить себя от страха и вины, которые он испытывал бы,
если бы попытался использовать слова и фразы, отличные от правильных. Он может также
принять сложную модель внутреннего разделения и покорно воспроизводить ожидаемые
клише в общественных проявлениях, в то время как в частных моментах он ищет более зна-
чащие средства выражения. В любом случае, его воображение все более и более отрывается
от реального жизненного опыта и может даже проявить тенденцию к атрофии от неупотреб-
ления.
Доктрина выше личности
Подобный бесцветный язык отражает другую характерную особенность идеологического
тоталитаризма: подчинение человеческого жизненного опыта требованиям доктрины. Это
первенство доктрины над человеком наглядно проявляется в постоянном сдвиге между са-
мим этим опытом и его крайне абстрактной интерпретацией — между подлинными чувства-
ми и подложной каталогизацией их. Это в значительной степени связано со специфической
аурой полу-реальности, которой, как кажется, по крайней мере, для постороннего человека,
обладает тоталитарная среда
(
431:
)
.
Эта тенденция в тоталитарном подходе к заметным историческим событиям была описана
в отношении китайского коммунизма Джоном K. Фэйрбэнком и Мэри К. Райт:
… шаблонные персонажи типа капиталистических империалистов из-за границы, феодальной и
полуфеодальной реакции дома и движения сопротивления и освободительного движения «народа»
разыгрывают моральную пьесу. Эта мелодрама представляет нам, как агрессия, несправедливость,
эксплуатация и унижение захлестывают китайский народ до тех пор, пока, наконец, с коммуниз-
мом не прибывает спасение. Массовые революции требуют исторического мифа как части своей
черно-белой этики, и это — идеологический миф одной из великих революций мировой истории
12
.
Нельзя отрицать вдохновляющую силу подобных мифов; но не следует и игнорировать их
способность творить зло. Ибо когда миф соединяется с тоталитарной священной наукой, воз-
никающая в итоге «логика» может быть настолько неотразимой и насильственной, что она
просто заменяет факты индивидуального опыта. В итоге прошлые исторические события ре-
троспективно изменяются, полностью переписываются или игнорируются, чтобы сделать их
совместимыми с доктринальной логикой. Эта деформация становится особенно пагубной,
когда еѐ искажения навязываются индивидуальной памяти, как это имело место в ложных
признаниях, добытых в ходе «исправления мышления» (наиболее наглядно у отца Луки).
То же самое доктринальное первенство преобладает в тоталитарном подходе к изменению
людей: оно выражается в требовании изменения идентичности и характера в соответствии не
с особой природой или потенциальными возможностями данного человека, а, скорее, — с
жесткими контурами доктринального шаблона. Человеческое, следовательно, покоряется ан-
тичеловеческому. И таким образом тоталитаристы, как выражается Камю, «ставят абстракт-
ную идею (даже если они называют еѐ историей), которой они сами подчинились заранее и
которой они намерены весьма деспотично подчинить также всех остальных, выше человече-
ской жизни»
13
.
Подразумеваемое (скрытое) предположение заключается в том, что доктрина — включая
ее мифологические элементы — в конечном счете является более обоснованной, истинной и
реальной, чем любой аспект существующего в действительности человеческого характера
или человеческого опыта. В соответствии с этим, даже тогда, когда обстоятельства требуют,
чтобы тоталитарное движение действовало в противоречии с доктриной или вне еѐ рамок,
существует то, что Бенджамин Шварц описал как «воля к ортодоксии»
14
. Это стремление за-
ключается в потребности создания тщательно разработанного фасада из новых рационализа-
ций, предназначенных демонстрировать непогрешимую последовательность (432:) доктрины
и надежное предвидение, которое она обеспечивает. Публичное функционирование этой воли
к ортодоксии видно в объяснении партией «кампании ста цветов». Но гораздо большая его
важность заключается в более скрытых проявлениях, особенно в тоталитарной схеме навязы-
вания людям подчиненного доктрине переформирования в поисках подтверждения все той
же доктрины (и опять-таки, чтобы рассеять собственные сомнения относительно неѐ). Вме-
сто того, чтобы изменять миф в соответствии с опытом, воля к ортодоксии требует изменять
людей, чтобы заново подтверждать миф. Так, многое в тюремном «исправлении мышления»
было посвящено тому, чтобы заставить гражданина Запада соответствовать чистому образу
«злого империалиста», чтобы он мог играть надлежащую роль в коммунистической мораль-
ной пьесе о китайской истории.
Отдельной личности, оказывающейся под таким подчиненным доктрине давлением, наце-
ленным на его изменение, навязывается интенсивная борьба с собственным ощущением це-
лостности, борьба, связанная с поляризованными чувствами искренности и лицемерия. В то-
талитарной среде требуется абсолютная «искренность»; и главным критерием подобной ис-
кренности, вероятно, будет степень доктринального согласия — как в отношении веры, так и
в отношении направления личностного изменения. Однако всегда есть возможность сохране-
ния альтернативной версии искренности (и реальности), способность вообразить иной вид
существования и другую форму подлинной преданности (как это делала Грейс Ву, когда она
думала: «мир не может быть таким»). Эти альтернативные видения зависят от таких вещей,
как сила прежней идентичности, проникновение в данную среду внешних идей и сохранен-
ная способность эвентуального (зависящего от обстоятельств) индивидуального обновления.
Тоталитарная среда, однако, противостоит подобным «ненормативным» тенденциям, выдви-
гая обвинение в том, что они полностью обязаны своим происхождением личностным «про-
блемам» («проблемам мышления» или «идеологическим проблемам»), вытекающим из суще-
ствовавшего ранее неподходящего («буржуазного») влияния. Результат будет зависеть в зна-
чительной степени от того, насколько в действительности доктрина важна для индивидуаль-
ного эмоционального затруднительного положения. И даже для тех, кому она кажется полно-
стью привлекательной, бьющее через край ощущение благосостояния, временно доставляе-
мое ею, может быть скорее «иллюзией цельности»
15
, чем выражением истинной и устойчи-
вой внутренней гармонии. (433:)
Разделение существования
Тоталитарная среда проводит резкую черту между теми, чье право на существование мож-
но признать, и теми, кто не обладает подобным правом. В «исправлении мышления», как и
вообще в китайской коммунистической практике, мир разделен на «народ» (определяемый
как «рабочий класс, класс крестьян, мелкая буржуазия и национальная буржуазия») и на «ре-
акционеров» или «лакеев империализма» (определяемых как «класс помещиков, бюрократи-
ческий капиталистический класс и гоминдановские реакционеры и их прихвостни»). Мао
Цзэдун проводит экзистенциальное различие между этими двумя группами весьма явно:
Под руководством рабочего класса и Коммунистической партии эти классы [народ] объединяются
вместе, чтобы создать собственное государство и выбрать собственное правительство [таким обра-
зом, чтобы] осуществить диктатуру над лакеями империализма… Эти два аспекта, а именно, де-
мократия для народа и диктатура по отношению к реакционерам, объединяются, образуя народную
демократическую диктатуру … для враждебных классов государственный аппарат является ин-
струментом угнетения. Он насильственный, а не «благосклонный»… Наша доброжелательность
обращена только к народу, а не к реакционным действиям реакционеров и реакционных классов,
не входящих в состав народа
16
.
Будучи «вне народа» (outside the people), реакционеры предположительно являются не-
людьми (не-народом) (nonpeople)
i
. В условиях идеологического тоталитаризма в Китае и в
любом другом месте не-людей часто подвергали смерти, их палачи, следовательно, оказыва-
ются виновными (по выражению Камю) в «преступлениях по логике» («преступлениях
вследствие логики»). А процесс «исправления мышления» — это единственное средство,
позволяющее не-людям превращаться в народ (людей) путем изменения позиции (аттитьюда)
и личного характера. Предельно буквальный пример такого разделения существования и не-
существования можно найти в приговорах некоторым политическим преступникам: исполне-
ние через два года, если в течение этого двухлетнего периода они не продемонстрировали
подлинный прогресс в своем «исправлении».
В свете этой экзистенциальной политики два различных произношения слова
люди
(«people» и «peepul»), принятые европейской группой, описанной в Главе 9, были больше чем
просто практическим маневром. Это был символический способ прорваться через подтасо-
ванный тоталитарный язык и восстановить слово в его общепринятом значении, (434:) таким
образом разрушая навязанное различие между народом (людьми) и не-народом (не-людьми).
Поскольку граждане Запада, о которых идет речь, явно сами были «не-народом», их изобре-
тение родилось из негативного статуса, определенного для них.
Не слишком ли люди самоуверенны, чтобы назначать себя судьями в вопросе о человече-
ском существовании? Разумеется, это вопиющее проявление того, что греки называли
hubris
(
гордыней
), проявление самонадеянного человека, делающего себя Богом. Однако одно скры-
тое допущение делает эту заносчивость обязательной (императивной): уверенность, что су-
ществует только одна тропа к истинному существованию, только один обоснованный способ
существования и что все прочие, волей-неволей (по необходимости), являются непродуктив-
ными и ошибочными. Тоталитаристы, следовательно, чувствуют себя вынужденными уни-
чтожать все возможности ложного существования в качестве средства содействия великому
плану истинного существования, которому они себя посвятили. В самом деле, слова Мао
предполагают, что все «исправление мышления» можно рассматривать как способ искоре-
нить подобные якобы ложные способы существования — не только у не-народа, от которого
они предположительно ведут свое происхождение, но также и среди правильного (законного)
народа, будто бы испытавшего их пагубное влияние.
Эта [функция] народного государства заключается в защите народа. Только там, где существует
народное государство, народ может использовать демократические методы или общенациональ-
ный и всесторонний масштаб, чтобы просвещаться и перевоспитываться, освобождаться от влия-
ния реакционеров дома и за границей…, отучаться от плохих привычек и идей, полученных от
старого общества, и не позволять себе двигаться по ошибочному пути, указанному реакционерами,
но продолжать идти вперед и развиваться в направлении социалистического и коммунистического
общества, осуществляя историческую миссию полной ликвидации классов и продвижения к все-
общему братству
17
.
Для индивидуума этот полярный эмоциональный конфликт является предельным экзи-
стенциальным конфликтом «бытие versus небытие». Весьма вероятно, что его привлечет
опыт обращения в данную веру, который он рассматривает как единственное средство обре-
тения стези экзистенции на будущее (как это было у Джорджа Чена). Тоталитарная среда —
даже когда она не обращается к физическому насилию — таким образом стимулирует у каж-
дого страх исчезновения или уничтожения, во многом похожий на базальный страх, пережи-
тый заключенными гражданами Запада. Человек может преодолеть этот страх и найти (по
терминологии Мартина Бубера) «подтверждение» не в своих индивидуальных отношениях, а
только в источнике любого существования, в тоталитарной Организации. Существование
оказывается зависимым от веры (я верю, следовательно, я существую), от подчинения (я по-
винуюсь, следовательно, я существую) и, помимо этого, от
(435:)
ощущения полного слияния
с идеологическим движением. В конечном счете, естественно, человек достигает компромис-
i
Игра слов: Р. Лифтон употребляет сконструированное им слово «nonpeople», которое одновремен-
но означает и «не-народ» и «не-люди» (что очень созвучно слову «нелюди» в русском языке) —
Прим. научн. ред.
са и сочетает тоталитарное «подтверждение» с независимыми элементами личностной иден-
тичности; но он постоянно отдает себе отчет в том, что стоит ему отклониться слишком дале-
ко на эту «ложную стезю», и его право на существование может быть отнято.
Чем яснее среда выражает эти восемь психологических характерных черт, тем больше она
напоминает идеологический тоталитаризм; и чем больше она применяет подобные тотали-
тарные механизмы изменения людей, тем больше это напоминает «исправление мышления»
(или «промывание мозгов»). Но поверхностные сравнения могут вводить в заблуждение. Ни
одна среда никогда не достигает полного тоталитаризма, и многие относительно умеренные
среды демонстрируют некоторые его признаки. Кроме того, тоталитаризм имеет тенденцию
быть скорее циклическим, чем постоянным: в Китае, например, наиболее полного выражения
он достигает в ходе «исправления мышления»; он менее очевиден в моменты спадов в этом
«исправлении», хотя ни в коем случае не перестает присутствовать. И подобно «энтузиазму»,
с которым он часто ассоциируется, тоталитаризм скорее присутствует на ранних стадиях
массовых движений, чем на последующих, — коммунистический Китай в 1950-х годах был в
целом более тоталитарным, чем Советская Россия. Но если тоталитаризм в какой-то момент
был заметным в движении, всегда существует возможность его возрождения даже после дли-
тельных периодов относительной умеренности.
Кроме того, некоторые среды рискованно близко подходят к тоталитаризму, но в то же
время сохраняют открытыми альтернативные пути; это сочетание может предлагать необыч-
ные возможности для достижения интеллектуальной и эмоциональной глубины. И даже до-
стигшая полного расцвета тоталитарная среда может предоставить (более или менее вопреки
самой себе) ценный и расширяющийся жизненный опыт —
если
подвергнутый еѐ влиянию
человек имеет и возможность покинуть эту экстремальную обстановку, и внутреннюю спо-
собность впитывать тоталитарное давление и приспособить его к использованию во внут-
реннем мире (как это сделали отец Вечтен и отец Лука).
К тому же, сам идеологический тоталитаризм может предлагать человеку интенсивный
вершинный опыт (peak experience): ощущение выхода за пределы всего обычного и прозаи-
ческого, освобождения от бремени человеческой раздвоенности чувств, проникновения в
сферу истины, реальности, доверия и искренности, превосходящих все, что он когда-либо
знал или даже мог себе вообразить. Но этот вершинный опыт, поскольку он является резуль-
татом внешнего давления, искажения и угрозы, несет в себе большой потенциал разочарова-
ния и столь же глубокого сопротивления тем самым вещам, которые первоначально выглядят
такими освобождающими. Такой (436:) навязанный вершинный опыт
18
— в противовес при-
обретаемому более свободно и сокровенно с помощью великих религиозных лидеров и ми-
стиков — по существу является опытом личностного закупоривания. Вместо стимулирования
большей восприимчивости и «открытости для мира» он поощряет шаг назад к некоей форме
«вмурованности» (embeddedness) — отступления в доктринальную и организационную ис-
ключительность и к бескомпромиссным эмоциональным паттернам, более характерным (по
крайней мере, на этой стадии человеческой истории) для ребенка, чем для индивидуализиро-
ванного взрослого
19
.
А если нет никакого пикового опыта, идеологический тоталитаризм совершает даже еще
большее насилие в отношении человеческого потенциала: он вызывает разрушительные эмо-
ции, порождает интеллектуальные и психологические ограничения и лишает людей всего,
что является наиболее утонченным и связанным с творческим воображением — фальшиво
обещая устранить именно те самые несовершенства и амбивалентности, которые помогают
устанавливать (очерчивать) условия человеческого существования. Это сочетание личност-
ной закупоренности, саморазрушительности и враждебности к посторонним ведет к опасным
групповым эксцессам, столь характерным для идеологического тоталитаризма в любой фор-
ме. Оно также мобилизует экстремистские тенденции у тех посторонних, которые подверга-
ются нападению, таким образом создавая порочный круг тоталитаризма.
Каков источник идеологического тоталитаризма? Как возникают эти экстремистские эмо-