ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6220
Скачиваний: 27
ские симптомы, описанные на заре психоанализа. Это означает, следовательно, что до тех
пор, пока психотерапевт не выявит свои собственные предрассудки в отношении реальности,
он будет невольно передавать свою собственную идеологию в ходе терапии и ожидать
успешной ее имплантации у пациента как критерия выздоровления. Поскольку идеологиче-
ские убеждения по поводу всех этих тем присутствуют всегда и, в действительности, являют-
ся необходимыми для любого конструктивного изменения в (ходе) терапии, будет лучше, ес-
ли эти убеждения станут открыто обсуждаться как часть процесса терапии, и обсуждаться
таким образом, чтобы допускался их субъективный и гипотетический характер. Для этого
необходимо считать реальность определенной (в отношении внешних явлений), и в то же
время весьма относительной (с точки зрения любой интерпретации этих явлений конкретным
наблюдателем).
Касаясь средовой терапии, я уже указывал на то, как «исправление мышления» демон-
стрирует колоссальное влияние, которое определенная среда — и заложенные в ней харак-
терные психологические черты — может оказать на отдельную личность. Это имеет большое
значение для практической психиатрии во многих смыслах, но я ограничусь перечислением
вредных эффектов внешней среды, «экстремальной» в смысле силы и величины ее стимули-
рующих воздействий. На одном из полюсов находится депривированная среда — среда «сен-
сорной депривации»
21
— при которой стимулы столь редки, что не способны поддерживать у
индивида значимый уровень интереса и реагирования на окружающий мир. Когда подобная
обстановка была воссоздана в эксперименте, она вызвала паттерны угнетенности, беспокой-
ства, рецепторного голода, чрезмерной сонливости в дневное время, потерю организованного
мышления, гипногогическое состояние и разнообразные галлюцинации. Грубым эквивален-
том депривированной среды в психиатрии являются палаты старого образца, в которых паци-
енты рассиживались без дела и бесцельно (и, к несчастью, продолжают пребывать в таком
состоянии) и при незначительном или совсем отсутствующем побуждении к активности или
решению проблем со стороны окружающей их обстановки. Противоположный полюс — сре-
да идеологического тоталитаризма, в которой индивида бомбардируют стимулирующими
воздействиями до состояния удушения. В психиатрической клинике аналогом такой среды
(опять-таки, предлагая весьма грубое сравнение) является подход «тотального давления»,
принятый на вооружение в недавнем прошлом многими лечебными учреждениями как реак-
ция на стагнацию атмосферы старых палат. Хотя это было несомненным прогрессом, време-
нами такой подход приводил к активности ради активности; разоблачающий комментарий по
этому поводу сделал мой пациент-шизофреник, несколько недель подвергавшийся «тоталь-
ному давлению»: «Эй, доктор, я хотел бы выкроить хоть минутку, чтобы посидеть и поду-
мать».
У этих двух вариантов экстремальных сред есть определенное сходство: обе являются
сверхконтролируемыми средами и обе и нарушают баланс стимулирующих средовых воздей-
ствий, необходимый для оптимального психологического функционирования. Таким образом,
обе они в конечном счете являются «депривированными», хотя мы не можем утверждать, что
(как иногда считают) среда сенсорной депривации — это экспериментальная модель «ис-
правлении мышления».
В психиатрических клиниках научились избегать этих крайностей и разрабатывать про-
граммы и виды активных занятий, более сбалансированные в отношениях между индивидом
и средой, так, что пациент ни перегружается внешними стимулами, ни отрезан от них, запер-
тый в своем и так больном внутреннем мире. В настоящее время уделяется внимание
и соци-
ализации, и индивидуальной креативности; чаще используются «открытые» (незапертые) па-
латы и создаются терапевтические сообщества. Поощряется участие пациентов в планирова-
нии больничных программ, баланс между предписанной и произвольной активностью и,
наконец, упразднение идентичности «вечного больного» с помощью подчеркивания связей
пациента с внешним миром и посредством обучающего приготовления скорее для жизни в
таком мире, чем для медицинской изоляции от него
22
.
Наконец, «исправление мышления» позволяет сделать отрезвляющие выводы для психи-
атрической теории. Несмотря на свою надуманность и грубость, китайская коммунистиче-
ская теория «классового характера человека» сработана в качестве прикладной и — по край-
ней мере, в некоторой степени — может демонстрироваться как «работающая». Теории име-
ют неудержимую тенденцию подтверждаться, особенно если они касаются человеческих су-
ществ; по выражению Альфреда Норта Уайтхеда «Идея — это пророчество, которое обеспе-
чивает собственное исполнение». Это отнюдь не означает, что мы должны отчаяться и пол-
ностью отказаться от теоретизирования (читателям видно, что я никоим образом не следую
этому принципу в данной книге). Однако это наталкивает на мысль, что психиатры могут
научиться, подобно ученым-физикам, рассматривать теорию не столько как вечную и непо-
колебимую структуру, сколько в качестве полезного и относительно достоверного средства
организации результатов опыта в рамках существующего знания. Конечно же, каждый при-
знает данный постулат — за исключением тех случаев, когда речь идет о
его собственных
теоретических верованиях.
Схожим образом «исправление мышления» учит нас с осторожностью подходить к утвер-
ждениям об «объединении» наук о поведении человека, что подразумевает абсолютную мо-
нополию одного подхода или абсолютный идеал непогрешимой истины. Бегство в такое тео-
ретическое отшельничество стало бы еще одним примером нетерпимости к неопределенно-
сти (intolerance for confusion), толкающей нас в соблазнительные объятия тоталитаризма. Я
не утверждаю, что мы можем позволить себе почить на лаврах или отказаться от критическо-
го взгляда на неудачные и плохо продуманные теории и разработки; нет сомнений и в том,
что нам необходима большее единство в нашем понимании человека. Но «исправление мыш-
ления» показывает нам (а опыт науки убедительно подтверждает) важность открытости к
знаниям из всех источников, даже (или особенно) из малоправдоподобных и малопривлека-
тельных. Я убежден, что нам необходим новый подход к теоретизированию в психиатрии,
основанный на очеловеченных понятиях стиля, паттернов и конфигурации взаимодействия
внутренних и внешних психологических сил, а не на более упрощенных причинно-
следственных (cause-and-effect) механических представлениях физики XIX века, столь широ-
ко использующихся в настоящее время. Такие новые подходы представляются необходимы-
ми, если мы хотим больше узнать о природе эмоциональной вовлеченности человека в его
меняющуюся физическую среду; об особенностях тех процессов, в ходе которых он сам пре-
терпевает изменения; и о связях этих изменений с психическим здоровьем, болезнью и реа-
лизацией человеческих возможностей. Эти подходы потребуют мировоззрения, прямо проти-
воположного тоталитарному: тонкая и гибкая историческая перспектива индивидуальной ис-
тории жизни, стоящей за всеми этими процессами; определенная доля смелости в примене-
нии дисциплинированного воображения; и готовность рискнуть быть неправым — или об-
нажить (пользуясь выражением Рисмена) «нерв ошибки».
Религия, политическая религия и наука
Я уже высказывал предположение о том, что «исправление мышления» имеет много обще-
го с ритуалами и практиками организованной религии и с различными видами религиозного
перевоспитания. В самом деле, большинство характерных психологических черт идеологи-
ческого тоталитаризма может быть обнаружено в составе в иудаистско-христианской тради-
ции, насколько бы косвенными ни могли быть любые подобные теологические влияния в
развитии самой практики «исправления мышления». Эти тоталитарные тенденции обычно
связаны либо с теократическими поисками ереси, либо с паттернами воскрешения энтузиаз-
ма — или (как в случае с «исправлением мышления») и с тем, и с другим.
В первом случае — с теократическими поисками ереси — существует неизбежное допу-
щение, что руководители — будь они светскими или духовными — управляют подвластными
им сообществами и производят их идеологическую чистку всего лишь как представители со-
вершенного и всеведущего божества. Классическими примерами являются средневековая ин-
квизиция и анти-папистские судебные процессы в Англии XVI века. Оба движения отлича-
лись вакханалией ложных признаний, несомненно вызванных психологическими манипуля-
циями с реальностью, идентичностью и чувством вины, схожими с таковыми при «исправле-
нии мышления». Таким же образом инквизиция породила собственных ведьм, как во многом
и «исправление мышления» породило своих шпионов и реакционеров, — и это несмотря на
тот факт, что в одном из своих «технических руководств» (
Malleus Maleficarum
или «Молот
ведьм»)
23
инквизиторов особо предостерегали от нежелательной вероятности создания лож-
ных признаний. И даже самые выдающиеся деятели тюдоровской Англии, пораженные
«ослепительной аурой божественности, необъяснимым светом непогрешимости, исходящим
от королевской персоны», обвиняли себя в преступлениях, которые они никогда не соверша-
ли
24
. Китайское конфуцианство (вне зависимости от того, считать ли его религией или нет) в
целом избежало таких тенденций, однако оно также временами становилось чувствительным
к ереси и двигалось в направлении тоталитаризма; большей частью оно порождало что-то
близкое к тому, что Уайтхед определил как «доброжелательную ортодоксальность», и предо-
ставляло значительную личную свободу в пределах границ своих неоспоримых положений (в
этом отношении конфуцианство не отличалось от некоторых стадий средневекового католи-
цизма).
Вторая разновидность религиозного тоталитаризма, которая связана с оживлением энтузи-
азма, была распространена достаточно широко: ее можно найти в более экстремальных прак-
тиках раннего лютеранства и кальвинизма
25
, в хилиастских сектах средневековья
26
, во мно-
гих постреформаторских фундаменталистских и «возрожденческих» (revivalist) культах. Как
считал Рональд Кокс, все эти движения отражают «всепоглощающее влияние» Святого Авгу-
стина, — хотя и «преувеличенное то под одним, то под иным углом»
27
. Обычно делая огром-
ный акцент на драматичный личный опыт обращения, все они, пусть и различающиеся по
относительной силе упора на признания в грехах (исповедь) и перевоспитание, искали очи-
щения человека в соответствии с особенным видением библейской истины или пророчества.
Как и при «исправлении мышления», это видение порой было столь настойчивым, что во имя
его творились физические и психологические зверства.
За пределами этих теологических эксцессов «исправление мышления» имеет более фун-
даментальную взаимосвязь с религией в целом, взаимосвязь, отмечаемая практически любым
служителем культа или священником, сталкивавшимся с этим явлением. Один иезуитский
священник в Гонконге, который изучал китайские методы индоктринации, обратил мое осо-
бое внимание на следующие параллели с христианством: идея любви (к стране, «народу»,
труду, науке и общественной собственности); идея надежды на будущее (через успехи социа-
лизма); вера (в коммунистическое движение); дух мученичества, жертвенности и страдания,
устремление к святости; упор на покорность и самоотверженность; и упор на воплощение
теоретических принципов в образ жизни. (Многие светские писатели — Бертран Рассел,
например — приводили схожие сравнения). Другие священники из числа субъектов моего
исследования уподобляли «исправление мышления» своему собственному иезуитскому вос-
питанию, хотя, как правило, они могли быстро находить различия между первым и вторым на
основании основной моральной цели. Один протестантский миссионер был поражен схоже-
стью «исправлении мышления» с движением Морального Перевооружения, активистом ко-
торого он был одно время, — особенно в отношении таких вещей, как групповая манипуля-
ция чувством вины и запланированная спонтанность
28
. Один или два священника утвержда-
ли, что в коммунизме нет «ничего, кроме христианской ереси» — формулировка, которая,
пожалуй, говорит сразу и слишком много и слишком мало. Некоторые же из субъектов моего
исследования, вне зависимости от их духовного или светского статуса, затруднялись проком-
ментировать «религиозную» природу эмоциональной интенсивности, моральных усилий и
нравоучительных претензий «исправления мышления».
Помня про тесную взаимосвязь между «исправлением мышления» и религией, как мы
сможем отличить тоталитарность внутри религиозных институтов от более сбалансирован-
ных форм духовности? Радхакришнан, выдающийся индийский философ и государственный
деятель, указывает на организационные тенденции внутри религии как на особую опасность:
(*Цитата*)
Когда религия становится организованной, человек перестает быть свободным. Отныне
почитается не Бог, а группа или власть, которые заявляют о своем праве говорить от Его име-
ни. Грехом становится непослушание власти, а не нарушение цельности и чистоты
29
.
(*Конец цитаты*)
Я считаю, что мы также должны рассматривать превалирующие характерные черты в рам-
ках конкретной религиозной среды. В этом случае религиозный тоталитаризм может быть
распознан согласно критериям, обозначенным в Главе 22, и особенно — по следующим тен-
денциям: чрезмерный контроль и манипулирование личностью, переполнение данной среды
чувствами вины и стыда, акцент на неисправимую порочность и никчемность человека, упор
на необходимость униженно подчиняться мстительному божеству, — и все это в рамках все-
объемлющей и законченной системы наивысшей истины.
Контрастными по сравнению с религиозным тоталитаризмом являются такие религиозные
ситуации, когда в равной степени делается упор как на ценность человека и его возможности,
так и на его ограничение, как на его способность изменять, так и на неизбежные сложности,
к которым приводят такие изменения, а также на веру и приверженность без необходимости
самоотрицания или порицания неверующих. Такие аттитьюды оставляют пространство для
эмоционального и интеллектуального роста в противоположность недвижной доктринальной
повторяемости и скорее поощряют восприимчивость к миру, чем бегство в религиозную «за-
мурованность». Поскольку каждая из главных религий мира проявила в тот или иной период
времени обе из этих противоположных тенденций, о каждой отдельно взятой религиозной
среде следует судить по ее собственным характеристикам
30
.
Человек вряд ли откажется от своей потребности в чувстве благоговения и преданности,
присущих религиозному опыту; однако во многих регионах мира наблюдаются признаки то-
го, что организованная религия играет все меньшую роль в опосредовании человеческого из-
менения. Религиозные организации, будучи весьма влиятельными, одновременно стремятся
занимать относительно консервативную позицию, а важными регуляторами изменений ста-
новятся политические движения, равно как научные и технологические нововведения. На
протяжении последнего столетия эмоции, ранее устремленные в организованную религию,
проявлялись в отношении политики и науки. Это переключение эмоций не лишено своих
опасностей; как заметил Камю, «Политика не есть религия, или, если это так, то она ни что
иное, как инквизиция»
31
. Такая политическая инквизиция наступает (как при «исправлении
мышления»), когда идеологические тоталитаристы начинают собственный теократический
поиск ереси.
Одним из примеров тоталитаризма такого рода в недавней истории США является маккар-
тизм — причудливая смесь политической религии и крайнего приспособленчества. Верно,
что это движение никогда не достигало масштабов или организованности полноценной про-
граммы «исправлении мышления» — ни при жизни ни после смерти его лидера; и все же у
маккартизма было много вызывающих дискомфорт сходств, в том числе большинство отли-
чительных признаков идеологического тоталитаризма. В частности: «большое обвинение» в
сопровождении «маленьких фактов» (подобно описанному у отца Вечтена); быстрое уста-
новление взаимоотношений вины между обвиняемым и его окружением, одновременно с
безжалостным применением остракизма и посрамления; культ признания вины и раскаяния;
упор на предательство по отношению к самому себе и цепи предательства, связывающие об-
винителей и обвиняемых; создание мифологической доктрины (Государственный департа-
мент кишел «коммунистами-диверсантами», которые в свою очередь ответственны за «поте-
рю Китая»); и требование, чтобы жертвы приобретали новую идентичность в соответствии с
эти мифом. Оправдывающим предлогом маккартизма был курс на борьбу с коммунизмом; в
конечном счете, маккартизм не только сделал огромную услугу коммунизму во всем мире, но
еще и стал бледной имитацией провозглашенного им противника. На самом деле, централь-
ный момент столь обширной идеологической мифологии о Китае не выглядит просто слу-
чайным: эмоциональная вовлеченность Америки в дела этой страны, основанная на годах
миссионерской деятельности и военном альянсе, была так велика, а результаты коммунисти-
ческой революции настолько далеко идущими и неприятными, что американская обществен-
ность оказалась готова воспринять переписывание истории в столь же искаженную форму,
каковой она предстала в мифе «исправления мышления». И среди тех, кто наиболее активно
участвовал в маккартистском движении, было немало бывших коммунистов, ставших анти-
коммунистами, — все это, похоже, снова подтверждает (на разных уровнях политики и инди-
видуальных эмоций) принцип, что тоталитаризм порождает тоталитаризм.
Однако маккартизм не был всего лишь реакцией на коммунизм; он имел близкие связи со
специфическими религиозными и светскими реалиями американской жизни. Эдвард Шилс
убедительно продемонстрировал взаимосвязь маккартизма с религиозным фундаментализ-
мом и демагогическим тоном политического популизма
32
. Характер этих связей наводит на
мысль о том, что политическая инквизиция и близкие ей тоталитарные феномены находят
благодатную почву в широком многообразии социальных и исторических условий практиче-
ски любой культуры. Такая взаимосвязь выявила источник одной из фатальных слабостей
маккартизма — его антинаучный уклон.
Как отмечает Шилс, маккартистское притеснение ученых, работавших внутри правитель-
ства и за его пределами, было не только отражением общей мании «безопасности», но также
и давнишнего недоверия фундаменталистов к науке и затаенной обиды демагогов на интел-
лектуалов. В ходе «исправлении мышления» тоже выказывается огромное недоверие к ин-
теллектуалам, при этом, напротив, почитаются наука и ученые. В этих крайних аттитьюдах
мы видим современный сдвиг оси бог-дьявол от религии к науке.
Та сторона оси, на которой находится бог (отнюдь не ограниченная коммунистическим
миром), красочно изображена Майклом Полани:
(*Цитата*)
… как хватило трех столетий после апостольской вести, чтобы христианство стало госу-
дарственной религией Римской империи, так же понадобилось лишь три столетия после ос-
нования Королевского Общества, чтобы наука утвердила себя в качестве верховной интел-
лектуальной власти в постхристианскую эпоху. «Противно религии!» — наивысшее обвине-
ние в XVII-м веке. «Ненаучно!» является эквивалентом этому в XX-м
33
.
(*Конец цитаты*)
Такому обожествлению сопутствует ожидание того, что наука предоставит полную и абсо-
лютно точную механистическую теорию законченного и полностью предсказуемого миро-
здания. Современная физика давно отказалась от этого идеала, но он продолжает существо-
вать в науках о человеке — биологических, психологических и социальных, — где наносит
наибольший вред. «Исправление мышления» является крайним выражением этого идеала —
механистический образ человека внутри законченного (завершенного) общества с претензией
на научный метод при переделке человека по шаблонам такого образа. Существует предпо-
ложение, что наука — та, что является «социальной наукой» марксизма, — может освободить
людей от обузы всех прежних общественных институтов, семейных уз, социальной лояльно-
сти, профессиональной принадлежности, а также религиозных и философских приверженно-
стей: сначала раскрыв их «ненаучность», а затем показав их дальнейшую ненужность в ис-
тинно «научном» мире. Действительно, вера в науку может дать много гуманного и благо-
творного: например, выдающийся британский врач по возвращению из поездки в Китай
назвал китайскую коммунистическую партию «возможно лучшим когда-либо изобретенным
инструментом для расчистки трущоб, разъяснения их обитателям правил гигиены и иммуни-
зации всего населения»
34
. Но люди также нуждаются в институтах и традициях разной сте-
пени рациональности; «исправление мышления» скорее не уничтожило прежние, а сформи-
ровало новые, еще более опутывающие институты такого рода, в куда большей степени де-