ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6171
Скачиваний: 27
лингвистической, и с содержательной точки зрения переводить термин
persuasion
именно как
«уговаривание», а не как «убеждение», чтобы не примешивался русскоязычный контекст это-
го последнего понятия. — Прим. науч. ред. *КОНЕЦ СНОСКИ*) и больше — о давлении,
принуждающем к изменению идентичности. Я считаю, что верование с идентичностью свя-
заны настолько тесно, что любое изменение в одном должно влиять на другое. Это означает,
что на отношение любого человека к идеологиям и мировоззрениям, входящим в состав его
собственной культуры или к внешним для нее, будет сильно влиять групповая идентифика-
ция (или, в более широком смысле, потребность в принадлежности), также как и вездесущая
внутренняя борьба за восприятие себя сквозь призму чувства собственного достоинства. Ис-
ключительно значима также и проблема вины, особенно экзистенциальной вины. Это все то,
что позволит человеку примириться со своим ощущением ограниченности и, в тоже время,
предоставит ему чувство групповой принадлежности, а личностная целостность явится тем,
во что он начнет верить.
Это психологическое взаимодействие всегда связано с более широкими историческими
влияниями. Проблемы идентичности и верований особенно распространенными и выражен-
ными становятся тогда, когда индивидуальные изменения связаны с быстрыми культурными
переменами, — а во время нашей эпохи такие изменения становятся скорее правилом, а не
исключением. Поэтому последовательность изменений идентичности, которую мы приводи-
ли для Китая в 19 главе, имеет существенный смысл и для других стран, которые все еще вы-
рываются из традиционных личностных и социальных паттернов — стран Азии, Среднего
Востока, частично в Европе, Африке, Южной Америке. У наций этих стран, хотя и в широ-
ком спектре форм, есть много общего в этосе сыновнего почтения и в идентичности почти-
тельного сына. В настоящее время большая их часть находится на той или иной переходной
стадии и заметны проявления протеста против почтительности к родителям и освоения иден-
тичности современных студентов. Весьма крикливые «молодежные культуры» стали прояв-
ляться там, где никогда их не было, — молодежь открыто конфликтует с родителями и се-
мейными обычаями, требуя самовыражения вместо детского почтения к старшим; находится
в поиске активной позиции и даже активной общественной деятельности вместо прежней
пассивности; испытывает жестокий гнев и мучительное чувство вины по поводу своего мя-
тежа; претерпевает значительные сомнения в своей идентичности и испытывает отчаянный
идеологический голод. Все это, видимо, является характерным паттерном культурных изме-
нений в любом еще недавно традиционном обществе. Соперничающие идеологии — нацио-
нализм, либеральная демократия (или демократический социализм) и коммунизм — борются
сейчас так же, как они это делали в Китае.
Очевидно, что основная задача социальных наук заключается в соотнесении знаний о спе-
цифической культуре с существующими общемировыми альтернативами в направлении из-
менений — и в достижении большего понимания текущего процесса изменений как культур,
так и отдельных людей. Джеймс Дьюи в 1949 г. написал: «Социальная ―наука‖ готова постичь
тот факт, что единственно возможная стабильная система —
равновесие
движений
(
equilibria
of movements
) относительно друг друга. … Теперь, когда практически все находится ―в про-
цессе‖, неправильное понимание направления движения приводит к нынешней … дезоргани-
зации»
12
.
Мы преуспеем в исследовании этой проблемы, если уделим особое внимание молодежи
обоих полов в возрасте от 16 до 30 лет. Именно они с энтузиазмом поддерживают идеи и
идеологии, способствующие изменениям. Есть достаточные основания полагать, что в этих
группах, как это было в Китае, мы можем наблюдать культурные эксперименты с их соб-
ственными возможными направлениями развития. При этом я не имею в виду, что данная
группа молодежи самостоятельно вызывает культурные изменения, и не отрицаю важности
технологического и индустриального развития или изменения моделей воспитания детей и
образования, новых идей и социальных институтов. Но я предполагаю, что молодежь пред-
ставляет авангард человечества в том смысле, что она первый и наиболее яркий индикатор
подобного рода психологических переживаний и изменений в идентичности, которые впо-
следствии произойдут во взрослой популяции конкретного общества.
Поэтому я верю, что фаза развития в позднем юношеском и раннем взрослом возрасте
имеет особое значение для всех последующих изменений индивидуума. В этот период обре-
тает форму взрослая идентичность, проявляется большой энтузиазм, заметная тенденция к
поляризации эмоций, значительная идеологическая восприимчивость и максимальная интен-
сивность экспериментаторства. Я предполагаю, что во время любого изменения у взрослого
необходимо как-либо оживить — или даже сохранить навсегда — преобладающие паттерны
этого периода жизни, может быть, даже в большей степени, чем паттерны более раннего дет-
ства, которым современная психиатрия уделяет столько вниманием. Это не преуменьшает
роли формирования личности в раннем детстве, но скорее предполагает, что изменение иден-
тичности взрослого зависит от своего рода возвращения в значительной степени того эмоци-
онального настроения, которое преобладало при завершении формирования взрослой иден-
тичности. Этот взгляд совпадает со взглядом Вильяма Джеймса, ассоциировавшего религи-
озное обращение с «обычным этапом бури и натиска и сбрасывания старой кожи в юности» и
высказывавшего убеждение, что «обращение в своей основе — нормальное явление в под-
ростковом возрасте, свойственное переходу от маленького мира ребенка к более широкой ин-
теллектуальной и духовной жизни времени зрелости»
13
. «Время линьки» в юности формиру-
ет у каждого человека модель для позднейших изменений взрослой личности, а внезапное
проявление молодежной культуры может сходным образом предоставить социальную модель
(или несколько альтернативных моделей) для последующих исторических изменений.
Все это имеет серьезное отношение к проблеме идеологического тоталитаризма. Чем
большее глубоки деформации идентичности и чем более сильны паттерны отчуждения среди
современных студентов любой страны, уходящей от традиций семейной иерархии, тем боль-
ше вероятность принятия ими экстремистских подходов для разрешения таких противоречий.
В Китае это приняло форму коммунистической идеологии и «терапии» в виде «исправления
мышления». Другие страны могут сходным образом реагировать на соблазны тоталитаризма
как на средства достижения быстрого экономического и технологического роста и одновре-
менного решения проблем идентичности, подобных описанным на примере Китая: разруше-
ние традиционного семейного уклада, дискредитация западного либерализма, наведение по-
рядка после переходного хаоса и возрождение семейных эмоциональных шаблонов для об-
служивания замкнутого массового движения. Насколько их специфические культурные тра-
диции позволяют подобное, эти страны также могут, вероятно, применить со сходными це-
лями нечто, подобное «исправлению мышления». В изучении паттернов исторических изме-
нений мы должны отказаться от психологической иллюзии, что сильные семейно-
иерархические традиции могут быть защитой от современного идеологического тоталита-
ризма (или, более конкретно, коммунизма). Правильным представляется обратное. Суще-
ствует буквально отчаянная необходимость освободиться от загнивающих, но все еще силь-
ных семейно-иерархических эмоций и обычаев (institutions), которые могут вызывать поли-
тический тоталитаризм.
Постиндустриальные культуры, — включая наше собственное «общество изобилия», —
тоже не имеют иммунитета ни от равных по болезненности противоречий идентичности, ни
от возможных соблазнов различных форм тоталитаризма. В нашей стране привлекательность
тоталитаризма может возникать из чувства бесцельности, сомнений, слабой приверженности
чему либо; из неудовлетворенности формализмом и механичностью, производным от заорга-
низованности наших профессиональных и социальных сфер (большое общество и массовое
общество) (big society and mass society); из растущего числа фактов коррупции и безответ-
ственных поступков в общественной жизни и в средствах массовой коммуникации; а также
из нашей относительной неэффективности перед лицом идеологических противников (вклю-
чая долю зависти к видимой эффективности тоталитаризма). Некоторые паттерны молодеж-
ной культуры могут, опять же, быть показательными в этом смысле; и в лице американской
молодежи мы встречаемся — среди преобладающего молчаливого конформизма — с бунтом,
который реализует себя преимущественно не в политическом соперничестве, а в социальном
нигилизме, в иконоборческой критике существующих культурных форм и в порыве к непо-
средственному и абсолютному (чистому) «переживанию». Действительно, погружение аме-
риканских битников в дзен-буддизм содержит в себе что-то весьма схожее с абсолютным от-
казом от своего прошлого в обмен на чужое, как у китайских интеллектуалов при первона-
чальном погружении в западные социополитические формы.
Это не говорит о том, что тоталитаризм является единственной (или даже наиболее вероят-
ной) возможностью ни для нас, ни для переходных культур, которые мы рассматривали. Ско-
рее это означает нетвердую позицию либеральных альтернатив по отношению к тоталита-
ризму, недостаток нетоталитарных социальных проектов будущего и неотложную потреб-
ность в таких проектах. Возможно, что самые пламенные либеральные антитоталитаристы,
— те, кто наиболее уверен в своих моральных позициях, — находятся среди тех интеллекту-
алов, кому знакомы наиболее экстремальные формы тоталитаризма, — среди китайцев, поля-
ков и венгров, открыто выступающих против своих режимов. Акции этих групп имеют до-
полнительное значение, поскольку они демонстрируют, что открытый антитоталитарный
способ существования достаточно испытан, чтобы стать частью свободного (незашоренного)
человеческого сознания, и поэтому пригоден для широкого распространения и испытания в
качестве жизнеспособной альтернативы тоталитаризму. Молодежные протесты против тота-
литаризма в Восточной Европе, России и Китае видятся комбинацией устремлений к личной
жизни (privacy), личностной свободе и самовыражению (часто выражаемому в интересе к
некоммунистической литературе, искусству, джазовой музыке или в «буржуазной романти-
ке») с паттернами нигилизма, не слишком отличающимися от тех, что проявляются в Соеди-
ненных Штатах и среди молодежи любой части мира.
Несомненно, стремления и поиски универсальны: человек ищет новые формы существо-
вания, — сочетающие научные, политические, художественные и духовные начала, — кото-
рые обеспечивают либеральные альтернативы тоталитаризму и создают ощущение содержа-
тельной и осмысленной связи с миром, самая постоянная черта которого — изменение. Ни-
кто не может предугадать, откуда такой проект, или его элементы, может возникнуть.
Мы можем быть уверенными, что эти альтернативные проекты будут частично зависеть от
более точного понимания текущих трансформаций человека — индивидуальных, связанных
со сменой поколений и в рамках общего эволюционного процесса. Вероятно, это знание от-
кроет нам глаза на то, что нуждаемся мы — как подсказал соответствующий опыт примитив-
ных обществ, — в целостных конфигурациях изменений, которые будут учитывать все аспек-
ты человеческой жизни и в тоже время давать ощущение непрерывной связи с личным про-
шлым
14
. Но, вероятно, нам также придется затрачивать больше сознательных усилий, чтобы
сохранить определенные элементы нашего наследия, даже учитывая, что большая его часть
находятся в процессе изменений. Мы должны, несомненно, привыкать к жизни с множеством
конфликтов, сомнений и брожений и в тоже время культивировать эмоциональный баланс
«мышления, признающего пределы»
15
. Под словом «мы» я имею в виду человечество: «со-
общество сегодня — это планета»
16
и, на самом деле, уже даже шире.
При изучении «исправления мышления» и связанных с ним проявлений тоталитаризма я
был глубоко впечатлен опасностями, с которыми сталкивается растущее человеческое сооб-
щество, опасностями, которые исходят от человеческой тенденции представлять свою все-
ленную окруженной удушающим кругом ненависти. И настолько же я был впечатлен челове-
ческой изобретательностью в разрушении этого круга, физической и эмоциональной эла-
стичностью и экстраординарными возможностями человеческого дара воображения в момен-
ты, когда человек ощущает максимальную угрозу своему существованию.
Приложение
Документ о признании вины
Ниже приводится признание профессора Шин Юлина, сделанное им во время кампании
по «исправлению мышления» 1951-52 гг., в варианте перевода в
Current Background
, No. 213,
Генеральное консульство Америки, Гонконг, 1 октября 1952 г. Профессор Шин, на протяже-
нии некоторого количества лет учившийся в этой [США] стране — главным образом, в Гар-
вардском Университете — был признан ведущим китайским специалистом по формальной
логике.
Критика моей идеалистической буржуазной педагогической
идеологии
Написано Шин Юлином
(Пекин, «Гуаньминь жибао», 17 апреля 1952 г.)
Рожденный в бюрократической семье землевладельца, я привык жить праздно и беззабот-
но. В возрасте девятнадцати лет я отправился за границу и оставался там на протяжении
одиннадцати лет, пропитываясь образом жизни и пристрастием к разного рода удовольстви-
ям, присущим европейской и американской буржуазии. Главным источником моих многочис-
ленных наслаждений была упадническая философия буржуазного класса, и я в течение трид-
цати лет занимался игрой разнообразными концепциями. В эту игру я втянулся потому, что
только так мог почувствовать себя счастливым и свободным и убежать от ограничивающей
реальности общества. Так я воспитал в себе привычку убегать от реальной жизни, презирать
ее и жить от нее в отрыве. Однако поскольку мне все-таки приходилось обитать в реальном
мире, единственным способом оставаться отгороженным от реальности было приобрести
определенные привилегии. Я нуждался в этих привилегиях, а потому пал жертвой идеологии
особых привилегий.
Короста моего эгоизма
Моя университетская жизнь послужила к формированию этой покрывшей меня коросты,
явив процесс, который удобно разделить на три фазы:
Моя упадническая буржуазная философия
. В период обучения я постоянно распростра-
нял банальности метафизического идеализма, особенно глупости, связанные с метафизи-
ческими философскими методами. Когда я постепенно выдвинулся в руководители фи-
лософского факультета университета Синьхуа (*СНОСКА* Университет Синьхуа в Пе-
кине был основан в 1911 году сначала как подготовительная школа для тех студентов, ко-
торых затем посылали учиться в США, как университет начал функционировать с 1925 г.
— Прим. науч. ред. *КОНЕЦ СНОСКИ*), следствием этого неизбежно стал всевозмож-
ный вред, который я наносил людям в их делах и проявившийся в следующем: (1) Я пре-
пятствовал развитию философии диалектического материализма на кафедре философии
Синьхуа. Хотя я никогда не чинил никаких реальных препятствий дискуссиям на темы
диалектического материализма в преподавательской и студенческой среде, я, тем не ме-
нее, тормозил развитие философии диалектического материализма на кафедре филосо-
фии Синьхуа постоянными окольными нападками на нее, остававшимися в рамках фило-
софских дебатов. (2) Я учил тех, кто был занят исключительно игрой в концепции, не ин-
тересовался политикой и даже вынашивал реакционные настроения. Так, например, Ин
Фушинь, один из реакционных элементов, за обучение которого я отвечал, сейчас при-
служивает бандитам Чана на Тайване. Помимо этого, я был одержим буржуазным воз-
зрением, согласно которому обучения заслуживают только талантливые люди. Поэтому
меня глубоко поразили способности к игре концепциями, которые демонстрировал про-
фессор Шен Ютань. В результате моего пагубного влияния, профессор Шен даже по сей
день остается весьма и весьма оторванным от реальности. (3) Я распространял сугубо
техническое воззрение на логику. Я преподавал ее многим и многим студентам на протя-
жении двадцати лет. Все это время, однако, я старался преподнести логику лишь с фор-
малистической точки зрения: например, заботился только о правильности рассуждения,
ничуть не волнуясь за истинность исходных посылок. Мой ошибочный взгляд на образо-
вание, положенное, якобы, лишь талантливым людям, заставил меня держаться высокого
мнения о Вань Гао, который даже сегодня служит интересам американского империа-
лизма своими контактами с американским университетом. (4) Я способствовал развитию
групповщины на кафедре философии Синьхуа тем, что делал акцент на крайне запутан-
ном анализе концепций и окольных философских систем, усматривая в этом самые важ-
ные аспекты философии. Я даже считал, что кафедра философии Синьхуа замечательно
подходит для таких дел. Подобного рода групповщина неизбежно явилась одним из об-
стоятельств, препятствовавших государственному контролю над деятельностью кафедр и
факультетов.
Моя упадническая «надполитическая», «надклассовая», «внемирская» и «надчеловече-
ская» философия жизни
. До национального освобождения, абсолютно не понимая той
истины, что человеческий мир создан трудом, я ошибочно принимал человеческую расу
за малозначительную, а историю человечества считал всего лишь мелким эпизодом в
общем потоке событий. Поэтому я был склонен презирать мир, стоять выше политики и
занимать надклассовую позицию. Моя поглощенность этой упаднической философией
жизни привела меня к тому, что я с презрением относился к административной деятель-
ности. Впоследствии я всеми силами старался свести к минимуму мою личную заня-
тость и взял на вооружение абсолютно безразличное отношение ко всему и вся. После
национального освобождения, когда на меня было возложено выполнение администра-
тивных задач, мое ошибочное отношение неизбежно вылилось в идиотский бюрокра-
тизм. Я, хотя и был членом административного комитета университета, выступил лишь
на одном из всех его заседаний, и совершенно честно признаю, что говорить мне было не
о чем; невзирая на то, что декан школы искусств вовсе не перегружен работой, я прене-
брегал даже тем малым, что мне поручили. Могло, например, показаться, будто я вообще
не помню, что состою на должности декана, при выполнении таких задач, как возобнов-
ление выпуска «Синьхуа джорнэл», поддержание надлежащих отношений с различными
колледжами (факультетами) и кафедрами, etc. В качестве заведующего кафедрой фило-
софии я пустил дела на самотек и никогда не заботился о кадровой политике.
Моя идеология особых привилегий
. Поддержание привычного для меня образа жизни
требовало особых привилегий. Я ощущал потребность в этих привилегиях, мне нрави-
лись эти привилегии, ибо я был одержим идеологией особых привилегий, и я сделался
одним из представителей привилегированного меньшинства в Синьхуа. Хотя я находился
в привилегированном положении, я продолжал отказываться от сопутствующих обязан-
ностей. Таким образом, наслаждаясь особыми привилегиями в Синьхуа, я никогда не
утруждал себя административной работой.
Три вышеперечисленные фазы составили самую суть покрывшей меня коросты. Кроме то-
го, ее границы варьировали: в одной скорлупке воплощалось мое индивидуальное «я», в дру-
гой — кафедра философии, а в третьей — университет Синьхуа. Сделав ядром этой миниа-
тюрной вселенной скорлупу моей личности, я, соответственно, оставался абсолютно индиф-
ферентным к вещам, не связанным с моими личными интересами. Какие бы материи ни
вступали в конфликт с моей личной скорлупой, я неизменно давал им бой. Так, когда сын
профессора Лянь Сученя захотел перейти с кафедры истории на кафедру архитектуры, я, бу-
дучи старым другом семьи и зная его с пеленок, пытался помочь ему, полагая, что занятие
архитектурой подойдет ему больше. Несмотря на существование строгих предписаний, огра-
ничивающих переход с кафедры на кафедру, я воспользовался моими особыми привилегия-
ми, что привело к ряду серьезных ошибок. Это всего лишь один пример ситуации, вступив-
шей в конфликт с моей скорлупой. Я противился изменениям в программе, ибо хотел сохра-
нить в целости скорлупу кафедры философии в Синьхуа. Когда в 1950 году был учрежден
государственный контроль над деятельностью кафедр и факультетов, я отчаянно сопротив-