ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7501
Скачиваний: 2
Но что же собой представляют эти следы представлений, с точки зрения Вайтца, и какова их природа? Прежде всего, думает Вайтц, следы эти не должно представлять себе в форме совершенно готового содержания представлений, сохраняющихся в душе в результате перцепций. Ошибочно, думает, далее, этот психолог, рассматривать опыт минувших представлений в смысле самостоятельно действующих в душе сил. Наиболее правильным представляется, с точки зрения Вайтца, видеть в следах, оставляемых перцепциями, только предрасположения души, содействующие ей переживать известные представления, которые она уже переживала раньше и к которым эти предрасположения относятся*(286). Влияние, таким образом, которое оказывает всякая прежняя деятельность души на позднейшую, состоит не в чем ином, как в том, что путем каждого данного действительного представления она получает предрасположение к возобновлению представления того же содержания,-предрасположение, которое может быть рассматриваемо, как повышенная восприимчивость по отношению к данному содержанию. Вместе с тем, Ваитц допускает, что следы представлений в форме предрасположений различаются между собой обыкновенно по качеству, так как разнородные перцепции могут оставлять в результате только разнородные предрасположения. Предрасположения или следы, о которых говорит Вайтц, не являются, кроме того, с ого точки зрения, действительными деятельностями или состояниями души. В таковые они могут переходить только при известных обстоятельствах и в промежуточное время между первичной и вторичной актуализациями остаются феноменами не психическими в собственном смысле, но физиологическими.
Только принимая существование предрасположений или следов, думает Вайтц, можно объяснять факт воспроизведения пережитых представлений вообще и в частности понять сущность феноменов памяти, воображения*(287) и мышления*(288).
В попытке объяснения бессознательного, делаемой Вайтцом, мы встречаемся с попыткой раздвоения нашей душевной жизни на явления физиологические и душевные в собственном смысле. Против такого раздвоения, на наш взгляд, следует высказаться уже потому, что всякое раздвоение предполагает размежевание, более или менее, отчетливое. Но это-то меньше всего может быть признано относительно конструкции Вайтца. Почему ощущение является феноменом физиологическим, а представление психическим? Это могло бы быть принято только тогда, когда Вайтц доказал бы, что тот плюс, который мы наблюдаем на стороне представления, не получается в результате процессов физиологических. Да и вообще конструкция Вайтца является метафизической в том смысле, что постулирует, независимую от материи, субстанцию духа, которая вступает во взаимодействие с материей и отпечатлевает на себе ее перемены. Если бы Вайтц оставался на почве фактической, не постулируя субстанций духа и материи, говорил бы только о связи феноменов физических и психических в смысле взаимодействия их, то это удержало бы, конечно, этого психолога от категорического раздвоения неделимого в сущности на две области и сферы, между которыми, при современном состоянии знаний, не может быть проведена строгая демаркационная черта.
Мы заканчиваем на кратком изложении доктрины Вайтца группу взглядов, к которым мы приложили эпитет метафизических не потому, что в отделе ближайшем мы остановимся на мнениях психологов, не высказывавших метафизических, т. е. не допускающих проверки опытным путем, взглядов. Если мы выделили в особую группу взгляды психологов, которые были нами приведены до сих пор, то поступили так еще по тому соображению, что все защитники этих взглядов, кроме Иодля, да и то лишь в некоторой степени, являются исключительными сторонниками метода самонаблюдения в психологии, являются адептами того приема, который, конечно, не много может дать в области конструирования той стороны нашего бытия, которая не охватывается непосредственно нашим сознанием. Вот почему мы смотрим на приведенные до сих пор взгляды, как на метафизические par exellence и не подлежащие серьезной критике на почве их несоответствия с действительностью. Этим объясняется и та суммарная критическая оценка этих взглядов, которую мы давали до сих пор и которая, с нашей точки зрения, будучи допущенной в более широких размерах, была бы, не оправданной достаточными основаниями, тратой энергии.
Но перейдем, наконец, к изложению взглядов тех психологов по интересующему нас вопросу, которые не игнорируют метода объективного.
3
Наш обзор взглядов на бессознательное и его суррогаты в учениях психологов экспериментального направления мы начнем с изложения воззрений по этому вопросу одного из основателей современной физиологической психологии, - с воззрений Рудольфа Германа Лотце (| 1881)*(289), учение которого носит несколько переходный характер.
Мы называем представлениями, замечает Лотце, в противоположность ощущениям, те образы, которые остаются н нашем сознании в результате прежних ощущений. Но образы прежних ощущений не всегда имеются налицо в нашем сознании. Они то появляются без того даже, чтобы быть вызванными каким-нибудь внешним раздражением, то исчезают. Уже из этого факта может быть сделан вывод, что в тот период времени, в который образы эти как бы отсутствовали, они не были окончательно нами утрачены, но перешли в некоторое, несознаваемое нами, состояние, которое не может, однако, уже в силу одного только этого, быть описано нами ближайшим образом. Образы наших прошлых ощущений в том смысле, как их понимает Лотце, могут быть хорошо охарактеризованы, по его мнению, хотя и несколько противоречивым, но за то очень удобным названием "бессознательных представлений". Название это указывает весьма отчетливо на то, что материал, о котором идет речь, возник из представлений и при благоприятных обстоятельствах снова в представления же и обратится*(290). Лотце соглашается, что самый термин "бессознательное представление" не выдерживает, в сущности, критики хотя бы потому, что мы продолжаем называть представлением нечто такое, что уже перестало им быть. Этой разницы между представляемым и непредставляемым исследователь, думает Лотце, не должен ни в каком случае упускать из виду и с этой оговоркой выражение "бессознательное представление" не особенно опасно*(291).
Итак, с точки зрения Лотце, некоторые следы, остающиеся в результате восприятий, способны со временем вновь возрождаться после того, как они оставались, некоторое время после их сознавания, в состоянии несознаваемом. Но кроме этого, по крайней мере в своих более ранних произведениях, Лотце допускал факт восприятия некоторых таких внешних раздражений, которые не сознаются нами вполне. "С полным правом, замечает Лотце*(292), различают между простой перцепцией и апперцепцией. Последняя имеет место в тех случаях, когда мы сознаем наши восприятия (einer Wahrnehmung bewusst werden)". Лотце допускает, таким образом, возможность, чтобы некоторые восприятия наши, несмотря на их сознательность, оставались в нас вне связи с тем, что он называет нашим эмпирическим "я" и что ч является в сущности совокупность психически пережитого нами, совокупностью того духовного богатства, которое выступает необходимым условием нашего развития.
В форме ли полной бессознательности, или бессознательности относительной, в нашей душе, полагает, таким образом, Лотце, могут сохраняться следы ее действования в прошлом. Даже более. Все то, что совершается перед нашими глазами в области психической деятельности, с точки зрения Лотце, есть в сущности не что иное, как приложение сил, давно уже образовавшихся, и сил, сохраненных при помощи бессознательной работы духа*(293). Огромная часть того, что испытано нами в психическом отношении остается бессознательным и налицо имеются обыкновенно только немногие из этих представлений. Исчезновение представлений из нашего духовного кругозора, связанное с возможностью их возврата, Лотце приписывает тому влиянию, которое оказывают друг на друга представления*(294).
Только благодаря сохранению в нашей душе в форме несознаваемого нами материала, пережитого сами, думает Лотце, и благодаря возможности возрождения этого материала, становится понятным образование сложных психических феноменов, какими являются наши суждения*(295). В связи с этим, Лотце приходит к выводу, что чем совершеннее наш орган памяти и чем более продолжительное время он сохраняет нам приобретения нашей предшествующей жизни, что обусловливается, в свою очередь, эластичностью нервов, при помощи которых взаимно друг друга оживляют, сохранившиеся в мозгу, следы прошедших впечатлений, тем совершеннее может в каждый момент наше сознание схватывать сущность, того или другого, явления.
Каков же, однако, ближайший характер тех следов представлений, которые остаются в нашей душе, и в каком отношении они стоят к изменениям нашей нервной системы? Для выяснения этого вопроса, Лотце прибегает к сравнению. Если, говорит он, наш орган зрения был направлен на солнце, то и после того, как мы закрыли глаза, остается некоторое время след этого созерцания в форме круга. Явление это объясняется тем, что не прекратилось еще действие тех нервов, которые функционировали при созерцании солнца. Но если мы, с другой стороны, станем наблюдать приближающегося к нам человека, то, с каждым шагом его по направлению к нам, станет увеличиваться на нашей сетчатке- образ приближающейся фигуры. Вместе с этим, на нашей сетчатке будет отпечатлеваться не один образ, но целый ряд их. При этих обстоятельствах возникает вопрос, может ли, под влиянием этих, как бы расплывающихся отражений, сложиться один цельный образ, если принять, вдобавок, еще следующее. Мы видим человека во множестве положений, но какое из этих положений запечатлевается в нашей нервной системе. Принимая во внимание, с другой стороны, ограниченность нашей нервной системы и мозга, придется, при этих обстоятельствах, допустить, что тот же атом, который отражает зелень дерева, должен будет в цветке отражать красный цвет и проч. В виду всего этого, Лотце отказывается от того, чтобы связывать явления запоминания с определенной деятельностью телесных органов, а относит эти феномены на счет способностей души*(296). Представления, таким образом, с точки зрения Лотце, суть не отпечатки внешних раздражений, но их последствия, в которых сказываются особенности нашей души*(297). Только благодаря деятельности нашей души и ее единству, а не известному числу совместно действующих мозговых клеточек, достигаются цели сохранения и возрождения впечатлений. Самые образы чувственных восприятий, которые сохраняются в нашей памяти, не являются образами в собственном смысле,-отражениями, характеризующимися известной величиной, числом и положением их отдельных частей. Наша душа воспринимает только как бы общую схему, объединяющую отдельные признаки, и воспроизводит только как бы генетически точные образы, но не те конкретные образы, которые были предметом прежних ощущений*(298).
Лотце склонен признавать и существовавшие врожденных идей в душе человека в том смысле, что в первоначальной природе нашего духа заключаются черты, которые постулируют, под влиянием окружающих его отношений, выработку известных форм познания в виде идей. При этом, не само содержание опыта дает духу, те или другие, формы познания совершенно готовыми, но опыт именно нуждается в тех свойствах духа, чтобы при его посредстве проявиться*(299).
Лотце считает, таким образом, неизбежным для объяснения психики человека постулировать существование следов минувшего опыта. Только этим путем он считает возможным объяснить феномены памяти, воображения, мышления и проч. Лотце высказывается, притом, как мы видели, за чисто духовную природу образов прошедшего; изучение физиологической стороны процессов восприятия не дает, по мнению Лотце, убеждения в том, что может быть прослежен такой параллелизм между двумя рядами явлений, физических и психических, который удовлетворительно объяснил бы истинную сущность психического из физического. Оставляя как бы без моста эти две области, из которых слагается наша жизнь, Лотце видит, однако, некоторого рода симметрию, если можно так выразиться, между явлениями физиологическими и душевными в собственном смысле. Этот дуализм, который, более или менее, отчетливо проходит через все труды Лотце, мешает ему конструировать, ближайшим образом, сущность того, что остается в результате представления. Высказываясь за то, что остающиеся в душе образы сводятся к сохранению ею общих схем минувшего опыта, Лотце подставляет вместо одного х другое неизвестное и даже еще более сложное, чем первый х. Если х есть остаток представления, то в конструкции Лотце он является уже х плюс новая операция. Этот новый неизвестный придаток к х вызывается к жизни тем, что душа должна из какого-то неизвестного запаса сил возвести этот х на степень представления реального.
На той же степени недостаточного разъяснения сущности вопроса о следах наших представлений, как форме нашей бессознательной деятельности, стоит вместе с Лотце психолог несколько другого оттенка-Штейнталь*(300). Будучи гербартианцем, Штейнталь основывает выводы свои, главным образом, на данных экспериментального характера. Он занимает между психологами-сторонниками самонаблюдения и приверженцами экспериментального метода такое же переходное место, как и Лотце. Мы будем иметь случай убедиться в этом, в особенности, при анализе учения о воле, защищаемого Штейнталем. Штейнталь утверждает, что наши восприятия и представления об окружающих нас объектах являются совокупностью разнообразных опытов ощущений (Verbande von Empfindtmgserkenntnissen mannigfacher Art). Те познания или опыты о природе сахара, которыми располагает ребенок, сводятся к сведениям, которые он получает последовательно при - помощи зрения, осязания и ощущений вкусовых*(301). Душа наша, продолжает Штейнталь, создает себе, под влиянием извне привходящих раздражений, мир душевных объектов, которые воплощаются в душе таким же образом, как мир телесный в материи. Образы, содержащиеся в душе, не представляют собой, таким образом, простых отражений, которые исчезают вместе с тем, как удаляется то, что вызвало отражение. Образы душевные остаются и после того, как прекратилось, вызвавшее их, воздействие внешнего объекта. Та. сила, с которой душа реагирует против привходящего извне раздражения, обращается как бы в известную формацию психического характера*(302). Мало того. В зависимости от известных определенных условий, психическая формация, о которой идет речь, становится сознательной или, наоборот, и бессознательной, на случай отпадения этих определенных условий*(303). Под влиянием все новых, привходящих извне, раздражений, сознательность может передаваться, конечно, прежде всего, на группы представлений или ощущений, уже бывшие актуализованными в прошлом, может передаваться, по выражению Штейнталя, как поднявшаяся волна, которая уходит все дальше и далыпе. Восприятие определенного объекта может, словом, оживлять и передавать свою сознательность тем материалам в душе, которые содержатся в ней в силу уже прежде бывших восприятий тех же объектов, может вызывать их "репродукцию"*(304). В зависимости от тех условий среды, в которых приходится вращаться отдельным лицам, в них создаются определенные группы восприятий, переходящие в бессознательное состояние и характеризующие их, как людей, подвергавшихся определенному воздействию. Эти группы восприятий оказывают определенное влияние на будущие восприятия людей,-обладателей таких групп восприятий, а равно отражаются на особенностях их психической жизни, на характере их суждений, поступков и проч.*(305).
Переходя к учению о бессознательном и его суррогатах у представителей физиологической психологии, в собственном смысле, мы предполагаем остановиться, прежде всего, на взглядах наиболее ранних защитников существования, аналогичной психической, бессознательной деятельности. Уже Карпентер, Льюис, Морелль, а в особенности Маудсли, настаивают на существовании в человеке бессознательной деятельности, деятельности как бы quasi-психической, которая, подготовляет наши сознательные акты душевной жизни. Это представляется, с нашей точки зрения, достаточным, чтобы не пройти молчанием этих пионеров в деле признания огромной важности для сознательной психической деятельности результатов наших прошедших психических опытов.
Доказательством существования бессознательной нервной деятельности, влияющей самым непосредственным образом на нашу сферу сознательную служит, со точки зрения Карпентера*(306), уже то обстоятельство, что мы можем наблюдать в нас явления "бессознательной церебрации". Кто из нас не наблюдал ее, думает Карпентер, когда, стараясь припомнить какое-нибудь имя, после неудачных попыток бросал это и затем после некоторого времени, посвященного совершенно другим занятиям или сну, не вспоминал совершенно неожиданно то, что прежде не давалось ему*(307). Вообще, Карпентер считает несомненным, что в душе человека существует два, как бы обособленных, ряда психических состояний. Один из них располагает всецело нашим вниманием, другой существует, в свою очередь, но сказывается, однако, только посредственно на нашей психической жизни, проявляется только косвенно. Этот последний ряд помогает нам не только в смысле доставления материала для сознательных заключений, но иногда даже подготовляет нам для нашей сознательной жизни уже некоторые такие выводы, которые получаются, по-видимому, путем автоматической деятельности нашего мозга*(308). Известно, прибавляет Карпентер, что эта бессознательная деятельность играла не малую роль в деле гениальных открытий и изобретений, которые выпали на долю человеческого ума.
Огромной роли бессознательного не игнорирует из психологов, прибегающих к экспериментальному методу, и Д. Г. Льюис*(309).
Бессознательное для объяснения сознательных явлений нашей душевной жизни Д. Г. Льюис допускает, прежде всего, в форме скрытых восприятий, т. е. восприятий, совершающихся нечувствительным для нас образом. Необходимость такого допущения подсказывается английскому психологу тем обстоятельством, что не один только мозг наш выступает в роли как бы вместилища ощущений. Способность получать ощущения является, по мнению Д. Г. Льюиса, основным свойством ганглионозной ткани и понятие сензориума должно быть распространено на весь наш нервный аппарат. Д. Г. Льюис думает, при этом, что способность наша получать ощущения обусловливается особенностями чисто гистологическими, а не морфологическими. Этим отменяется в гипотезе Д. Г. Льюиса материальный характер "следов", остающихся в нас в результате психических опытов, и как бы подчеркивается недопустимость сведения этих следов на одни функциональные особенности нашей нервной деятельности. Предрасположение органа к каким-нибудь определенным действиям Д. Г. Льюис считает недостаточным еще для того, чтобы объяснить возрождение "следов" наших восприятий. Самую возможность, непосредственно не сознаваемых, восприятий Д. Г. Льюис объясняет, помимо чувствительности к внешним раздражениям всего нашего нервного аппарата, о чем у нас была речь уже выше, еще следующими соображениями. Некоторые внешние раздражения настолько слабы, что сами не в силах действовать на нашу нервную систему, и как бы входят в нее только совместно с другими, более сильными впечатлениями. Но, так или иначе, Д. Г. Льюис допускает,. что известные впечатления не сознаются нами немедленно и дают о себе знать только впоследствии. Бессознательное в нашей душевной жизни Д. Г. Льюис допускает, таким образом, преимущественно, если не исключительно, в форме бессознательных или скрытых восприятий.