ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7544
Скачиваний: 2
Трудно, конечно, допустить, чтобы выводы Д. Г. Льюиса о природе латентного или бессознательного материала нашей психической жизни покоились на действительно опытной почве. При оценке учения этого психолога о формах проявления бессознательной психической деятельности невольно напрашивается следующий вопрос. Что дает Д. Г. Льюису право видеть в процессах, которые он называет скрытыми восприятиями, деятельность психическую? Конечно, право на такой вывод дает Д. Г. Льюису далеко не то, что может быть проверено человече- ским опытом. Недоказанной гипотезой останется навсегда, по-видимому, и тот материальный характер "следов" восприятий., на котором, как мы видели, настаивает наш английский психолог.
На существование в человеке, какой-то скрытой деятельности, которая, при известных обстоятельствах, нами не сознается но, вместе с наступлением некоторых благоприятствующих условий, может быть сознаваема, указывает и Морелль*(310). Объясняя происхождение такого подготовительного материала нашего сознания, психолог этот исходит из того, что впечатления, которые мы воспринимаем, являются весьма устойчивыми и даже неразрушающимся. Под влиянием каждого впечатления, находящего доступ в нашу нервную систему, возникает прочное изменение в структуре нашего мозга и, вообще, нервного аппарата, возникают условия, делающие возможными феномены припоминания. Некоторые указания на то, как представляет себе Морелль "следы", являющиеся носителями тех, по выражению некоторых психологов, "готовностей", которые способны оказывать влияние на нашу психическую жизнь, некоторые указания на это, повторяем, дают следующие соображения Морелля. При получении впечатления, оно ощущается нами некоторое время и после удаления того, чем вызвано впечатление. Впечатление остается, при этом, в форме сознаваемой и, следовательно, в течение известного периода времени не теряется. Но впечатление не теряется и впоследствии, в виду того, что оно оказывается способным возобновляться под влиянием самых разнообразных условий и в отсутствии того собственно объекта, который способен вызвать данное впечатление в качестве явления первоначального. Все это вынуждает, думает Морелль, допускать, что под влиянием наблюдения, окружающих нас, явлений в нас постепенно остаются определенные "следы". Однородные явления оставляют идентичные "следы". Но законам сходства и другим законам нашего духа, тожественные следы сливаются и складываются в психические образы. Эти последние образуют собой тот фонд, из которого черпает наша сознательная душевная деятельность, а тот мир идей, который характеризует эту последнюю, есть не что иное, как те восприятия, которые себе представляет наш дух в отсутствии объектов, вызывающих эти восприятия.
С более полной и законченной системой значения бессознательного для нашей сознательной психической жизни мы встречаемся в трудах Маудсли*(311), посвятившего много усилий разрешению этой трудной проблемы.
Всякое состояние сознания, замечает Маудсли*(312), которое проявилось в нас с достаточной степенью энергии, оставляет после себя в мозгу или нашем духе известное предрасположение, способное воcпроизвести то же состояние сознания впоследствии. Ни одно впечатление, воспринятое наш, не исчезает совершенно; оно оставляет за собой, напротив, известное видоизменение нервных элементов, бывших в действии в данном случае. Способность к возрождению остающихся следов увеличивается, вдобавок, в зависимости от более частого повторения того же акта. Как незначителен ни был бы церебрационный акт, сопровождающий восприятие, он в каждый данный момент, при благоприятных условиях, может быть, однако, воспроизведен.
Но то же должно быть признано относительно целого ряда внешних впечатлений, которые или совсем не отражаются в нашем сознании, или отпечатлеваются в нем очень слабо. Подобно тому, замечает Маудсли, как органы нашего тела получают из крови материалы, необходимые для их питания, так и орган нашего духа- мозг ассимилирует, не сознавая того, разнообразные влияния окружающей его среды, которые передаются ему органами чувств*(313). Зачастую человек воспринимает впечатления и удерживает их, несмотря на то, что они, хотя и не производят идей или чувствований сколько-нибудь определенного характера, оставляют, тем не менее, после себя некоторые изменения в области нашего духа. Маудсли считает человека совершенно бессильным устранить себя от такой ассимиляции бессознательных впечатлений, которые притекают к нему и изменяют его характер. Путем бессознательных восприятий, думает Маудсли, мы воспринимаем не только известные привычные движения, но и привычку думать и чувствовать известным образом, воспринимаем элементы, которые внедряются в нашу нервную систему. Этим путем в человеке совершенно без его, так сказать, ведома может произойти значительная перемена, которая станет заметной только впоследствии. Со слов Кольрижда, Маудсли приводит рассказ об одном слуге, который в бреду цитировал длинные отрывки на древнееврейском языке, не понимая их смысла. В здоровом состоянии слуга этот был безусловно не в состоянии цитировать эти отрывки, которым он выучился у священника, имевшего обыкновение читать вслух на древнееврейском языке. Бессознательная деятельность мозга подтверждается, кроме того, по мнению Маудсли, тем фактом, что некоторые идиоты, почти лишенные рассудка, могут, с замечательной точностью воспроизводить длинные цифры*(314).
Маудсли склонен даже допускать, что важнейшая часть психической работы нашей совершается без участия сознания. Но, так или иначе, впечатления, окружающие нас, думает Маудсли, независимо от того, сознаем ли мы их, или нет, оставляют в нас известный след, предрасположение или даже, как он выражается, скрытую или действующую идею, словом, нечто такое, что накладывает на нас известный отпечаток. Наше сознание не дает нам никаких сведений о том, как эти изменения образуются. Раз образовавшись, следы эти никогда не изглаживаются. Как психиатр, Маудсли ссылается на то, что умалишенные вспоминают иногда совершенно точно замечательные детали, которые в здоровом состоянии от них совершенно ускользали*(315). Но возникает вопрос, какова природа следа, который остается в результате впечатления, сознаваемого или несознаваемого. Являются ли эти следы некоторого рода знаками, которые запечатливаются в мозгу, как это думал Галлер, сводятся ли они к определенным типам колебания, как думает Бонне,-к колебаниям, которые заставляют допускать, что, на случай их повторения, они вызовут тот же феномен, подобно тому как струна рояля воспроизводит звук человеческого голоса и т. д.-на все эти вопросы, думает Маудсли, нельзя дать определенного ответа. Единственное, что может быть сказано, это то, что в наших органах, участвующих в психической деятельности, остается нечто такое, что предрасполагает и принуждает их функционировать в будущем известным образом. В этих органах, замечает Маудсли, вырабатывается известная способность и, вместе с тем, определенная, по-видимому, дифференциация материи, хотя мы не можем констатировать этого фактически*(316). Маудсли не считает, однако, возможным ни в каком случае допускать, что известные идеи могут быть врожденными, т. е. Современными рождению. Допущение этого, думает Маудсли, столь же абсурдно, как предположение о врожденной беременности. Если, однако, под словом врожденный, замечает Маудсли, разуметь только то, что, тот или другой, индивид имеет известное устройство мозга и что он должен, на тот случай, когда он будет поставлен в известные условия, приобрести с необходимостью, в силу своей физической конструкции, ту или другую идею, то тогда можно сказать, что все физические и психические феномены человеческой жизни суть одинаково естественны и врожденны*(317). Легко видеть, таким образом, что Маудсли далек от того, чтобы и следы представлений воображать себе как бы нагроможденными друг на друга; - в тех случаях, заявляет in expressis verbis Маудсли, когда идея, которую мы уже имели, становится вновь активной, мы встречаемся только с воспроизведением того же нервного тока, и представление о том, что эта идея нам знакома, обусловливается, в значительной степени, тем, что идея эта кажется той же самой нашему сознанию*(318). В последнее время в новейших трудах своих Маудсли*(319) изменил несколько свой взгляд по вопросу о природе и значении бессознательного для нашей психической жизни. Указав, что под влиянием каких-либо особых обстоятельств в человеке могут проявляться такие психические черты, которые унаследованы иди от его предков,-получены им как бы по наследству, причем до наступления этих особых обстоятельств, которые вызвали все это к жизни, черты эти не сознавались их обладателем, Маудсли замечает: должно казаться странным, с точки зрения тех, которые рассматривают дух только с психологической точки зрения, что некоторые полученные наследственным путем способности могут существовать долгое время в индивиде в таком латентном состоянии, чтобы он совершенно не замечал их присутствия, но чтобы способности эти могли сразу проявиться в действии, по первому непредвиденному случаю. О таких способностях нельзя сказать, чтобы они сохранялись в памяти субъекта, так как память не может содержать того, что никогда лично этим субъектом не сознавалось и никогда в эту память не было вложено*(320).
С фактом обогащения нашего психического мира пережитыми нами феноменами, сохраняющимися в форме бессознательной, считается из современных экспериментальных психологов и Герберт Спенсер*(321), допускающий, наряду с чувствованиями реальными или живыми (vivid), чувствования идеальные или слабые (faint).
Живыми чувствованиями, причем термин "чувствование" употребляется Спенсером в этом случае не в специальном значении этого слова, а скорее в смысле ощущения, живыми чувствованиями, повторяем, Спенсер называет каждое чувствование, вызываемое непосредственно предстоящим объектом. Но такое живое чувствование, само по себе, не составляет исключительной единицы того агрегата идей, который мы именуем знанием. Это последнее, как и вообще психический агломерат, называемый личностью, слагается еще, между прочим, из того, что Спенсер называет термином слабых чувствований. Слабые чувствования происходят,, в свою очередь, от предшествовавших живых чувствований того же самого рода. То, что является идеей или представлением объекта, слагается, с точки зрения Спенсера, из живых и слабых чувствований, которые различаются, главным образом, не качественно, но по степени интенсивности. При отсутствии возможности для живых или свежих чувствований соединяться с остатками прежних ощущений, мы не могли бы понять истинного порядка строения нашей души и имели бы в сфере нашей душевной жизни лишь постоянную калейдоскопическую смену чувствований-вечно изменяющееся настоящее, без прошедшего и будущего.
Уже единица знания или идея предполагает, таким образом, с точки зрения Спенсера, ассимиляцию живого чувствования с некоторым числом слабых чувствований, которые оставлены ранее испытанными живыми чувствованиями того же самого рода. Выделяясь из целого агрегата, одно какое-нибудь чувствование способно сливаться с целыми рядами других, подобных ему и предшествовавших ему во времени, и в этом заключается сущность того процесса, который известен под именем узнавания прежних ощущений*(322).
Но не под влиянием одних только внешних, свежих чувствований, чувствования бледные способны оживать. Возможно оживание этих бледных чувствований и под влиянием центрального импульса. Сама оживаемость чувствований, думает Спенсер, подчинена, известному порядку в том смысле, что чувствования периферического происхождения, зависящие от внешних стимулов, более способны к оживанию, чем чувствования периферического происхождения, зависящие от внутренних стимулов. Мало того. Оба эти класса чувствований оживают с большей легкостью, чем чувствования центрального происхождения*(323). Вообще, повторяемость слабых чувствований влечет за собой значительную степень оживаемости их. Тон голоса, который мы слышим ежедневно, может быть представлен себе нами более легко и верно, чем тон голоса, не более резкий, по своему характеру, но который мы слышали всего однажды или дважды*(324). Степени оживаемости находится, далее, в непосредственной зависимости от того, с какой энергией действовал тот нервный центр, который воспринимал впечатление, и наиболее живучи те впечатления, которые получаются в то время, когда жизненная энергия бывает особенно высока в нас. Способность слабых чувствований вызывать ассоциации и оживаемость, думает Спенсер, идут в нас рука об руку, так как, с одной стороны, мы можем знать о способности чувствований к ассоциированию только вследствие доказанной способности одного из них оживлять другое и так как, с другой стороны, оживление известного чувствования достигается только при посредстве другого чувствования или чувствования, с которым оно ассоциировано. Условия, благоприятствующие оживаемости суть, так. обр., те же, которые содействуют способности ассоциирования.
Обращаясь к изучению нервных условий описанных процессов у Спенсера, мы должны отметить, что психолог этот дает описанным явлениям следующее объяснение. Раздражение, возбужденное приносящим нервом в своем узле и идущее от какого-нибудь, предположим, внешнего объекта, не истрачивается исключительно и сполна на действие на нерв относящий. Напротив, часть раздражения, пройдя по центростремительным и коммиссуральным нервам, действует на другие центры, а эти, в свою очередь, действуют на центры дальнейшие, пока первоначальное раздражение, отражаясь со всех сторон и распространяясь на всю нервную систему, не вызывает того, что является раздражениями слабыми. Вообще, Спенсер, по целому ряду соображений технического свойства, в которые мы считаем неудобным здесь входить*(325), полагает, что яркие состояния сознания сопровождают сильные и прямые возбуждения нервных центров, а слабые состояния чувствования, которые соответствуют ощущениям припоминаемым, сопровождают слабые возбуждения нервных центров.
Этому объяснению Спенсера не противоречит тот факт, что мы можем иметь иногда дело с очень слабыми прямыми раздражениями и с очень сильными отраженными раздражениями. Это кажущееся противоречие Спенсер объясняет тем, что идеальное чувство, тогда становится равным реальному, когда соответственный центр переполнен кровью в такой мере, что самое маленькое раздражение может возбудить в нем такое количество изменения, которое будет не меньше того, которым сопровождается сильное раздражение, при нормальном содержании в этом центре крови*(326).
Тождественная в существенном природа чувствования реального и идеального, на которой настаивает Спенсер, находит себе, помимо уже сказанного, объяснение в том, что, когда соответствующий стимул возбуждает некоторые молекулярные изменения, характеризующиеся известным психическим феноменом, то при физическом возбуждении снова, при реэксцитации тех же самых элементов, хотя и менее интенсивных, должно получиться, в свою очередь, менее интенсивное, но тожественное психическое явление*(327).
Считая необходимым, в силу известных физиологических условий, чтобы известные живые или реальные чувствования сливались с чувствованиями слабыми, Спенсер допускает слияние той и другой категории с целыми рядами противоположных чувствований. Вообще, с точки зрения Спенсера, соединение групп чувствований, существующих в душе в данную минуту, с группами прошедших чувствований доходит до большой степени сложности. "Группы групп, замечает знаменитый английский психолог, сливаются со сходными с ними группами групп, предшествовавшими им во времени"*(328). Только этим путем, думает Спенсер, и могут быть объяснены наиболее сложные формы проявления нашей сознательной жизни.
Остановимся, однако, несколько более подробно на условиях воздействия друг на друга отдельных групп чувствований, потому что в этом, с нашей точки зрения, ключ к пониманию учения Спенсера о бессознательном. Исследование нашего внутреннего душевного мира обнаруживает нам, что действия, составляющие мысль, происходят не вместе, но одна после другой. В этом обстоятельстве Спенсер видит результат той постепенной дифференциации, путем которой "действия, составляющие нашу психическую жизнь, становятся специально последовательными вместо того, чтобы быть и одновременными и последовательными"*(329). Спенсер сознается, однако, что одновременность сознавания отдельных групп нашего душевного богатства до сих пор не достигла еще в человечестве совершенства. Он отмечает, что "по мере того, как нервная система развивается и интегрируется, скручивание... различных нитей психических перемен в одну общую нить перемен становится все более и более заметным; но до самой последней ступени их соединение все еще остается несовершенным..."*(330). Особенностью нашей сознательной жизни, по Спенсеру, является, таким образом, в настоящий момент то, что она характеризуется последовательностью, а не одновременностью и что действия, составляющие мысль, происходят не вместе, но одно после другого. Если мы примем, при этом, во внимание, что духовные явления составляют собой, с точки зрения Спенсера, ряды, то должны были бы себе представлять течение психической жизни, как смену рядов, которые, в свою очередь, предполагают последовательность, но не одновременность. Отсюда же с несомненностью следует, как думает Спенсер, что в организме постоянно совершаются действия интеллектуального ряда, которые не присутствуют, однако, в сознании, и что "при помощи многочисленных градаций между вполне сознательными и вполне бессознательными действиями психические перемены постепенно сливаются с теми переменами, которые мы отличаем названием физических"*(331).
Из этих, несомненно, несколько туманных рассуждений Спенсера вытекает, кажется нам, с несомненностью только следующее. При современном состоянии психических способностей человечества приходится констатировать некоторую множественность феномена сознания в том смысле, что наша психическая деятельность характеризуется в ее целом известным рядом состояний переходного характера. Вслед за феноменами, которые могут быть квалифицированы, как чисто-физические, мы встречаемся с феноменами не столь определенного характера, с феноменами, переходящими, однако, постепенно в явления сознательные в полном смысле этого слова; анализ одних только зрительных впечатлений, производимых на нас окружающими предметами, убеждает Спенсера в том, "что помимо той сложности зрительного сознания, которая зависит от многочисленности сосуществующих чувствований и отношений в таком сознании, тут есть еще и дальнейшая сложность, зависящая от присутствия в нем многих воспроизведенных чувствований и отношений, которые так тесно соединились тут с реальными чувствами и отношениями, что образуют с ними как будто одно сознание"*(332).
Всего изложенного нами об учении Спенсера, кажется нам, как нельзя более достаточно для констатирования обстоятельства, что великий английский мыслитель далек от отрицания существования в душе человека известных предрасположений. Спенсер допускает, как мы видели, существование в человеке известного латентного материала, который влияет на дальнейшие проявления психической жизни этого лица,-латентного материала, который может служить вполне устойчивым признаком для отличения одной личности от другой,-латентного материала, который действует, кроме того, с необходимостью всегда одинаковым образом, при одних и тех условиях. Этот латентный материал, с точки зрения Спенсера, носит частью строго выраженный физический характер, частью сознателен, но не отчетлив в достаточной степени, частью актуализован вполне, т. е. характеризуется полной отчетливостью и ясностью. С нашей точки зрения, некоторые сомнения в доктрине Спенсера возбуждает только та градация феноменов сознания, которую считает возможным допускать этот психолог. Нам кажется, что опытное изучение психических феноменов не дает права констатировать, наряду с состояниями совершенно бессознательными и сознательным вполне, нечто среднее, нечто такое, что является полусознательным. Для правильной оценки и отрицательного отношения к этой стороне учения Спенсера следует принять во внимание, что сознательность, как таковая, выступает в роли феномена, поддающегося вполне регистрированию нашего духа. Отсутствие ее представляет, в свою очередь, явление, которое может быть констатировано с полной положительностью. В связи с этим, состояния полусознательные, состояния переходные между полной бессознательностью и сознательностью представляют собой, в сущности, логическое противоречие. Если в пользу существования явлений полусознательных приводят указания на не вполне отчетливо различаемые, напр., очертания отдаленных предметов, на неясное течение мыслей лица, находящегося в бреду и проч., то аргументами этими ничуть не колеблется то положение, что явления сознания, как феномены вполне отчетливые, не допускают степенения. Лицо, не различающее контур отдаленного здания вполне отчетливо и потому не вполне сознательны, видит все то, что возможно при данном расстоянии и строении своего зрительного аппарата. Те детали удаленного предмета, которые пропадают, совершенно невидимы наблюдающим и потому вполне не сознаются им. Не с большим правом можно говорить о полусознательности, положим, лица, находящегося в бреду. В основании той смены представлений, которая наблюдается у горячечного, могут лежать или действительные объекты, или объекты, воображаемые, бывшие уже в прошлом предметом сознательной деятельности больного. Но, как бы несвязно ни протекали мысли больного, как полусознательны они ни были бы в общей их совокупности, каждое представление, возникающее в уме этого лица, будет только одно из двух: или существующим, или не существующим, в качестве сознательного. Tertium medium совершенно недопустимо.