ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7495
Скачиваний: 2
Близок, в сущности, к объяснению явлений воли из ассоциировавшихся представлений и целый ряд английских психологов, начиная с Гертли (| 1757), этого отца ассоциационной психологии, и кончая Джемсом Миллем (| 1836).
Двумя основными принципами душевной жизни Гертли считал, как известно, объяснение нервных феноменов при помощи вибраций и теорию ассоциации, которая объясняет механизм разума и всех психологических феноменов без исключения. Сущность теории вибраций, развивавшейся Гертли, сводилась к следующему: животное не может ни чувствовать, ни двигаться, если не происходит колебаний в его нервах и спинном и головном мозгу. Будучи часто повторяемыми, такие вибрации или колебания оставляют в нашей нервной системе известные следы, которые могут быть названы простыми идеями. Следы эти Гертли представляет себе в том виде, что вибрации, постоянно повторяясь, оставляют в нашем мозгу тенденцию воспроизведения колебаний более слабых, называемых им "вибрационкулами". Колебания в нашей нервной системе производят, с точки зрения Гертли, прежде всего, ощущения, а затем "вибрационкулы", при помощи которых и создаются образы. Из сочетания этих элементов складываются, по понятию Гертли, самые разнообразные феномены психической жизни, и ими же в том числе вызываются и внешние проявления движения, которые Гертли различает под видом движений автоматических и волевых. Первые обусловливаются ощущениями, вторые образами или идеями. Автоматические движения, по Гертли, соответствуют тому, что теперь подводят под тип рефлекса и обнимают, с точки зрения этого психолога, движения сердца, легких и проч. Для того, чтобы движения автоматические перешли в волевые, необходимо, чтобы они ассоциировались не только между собой, но и с ощущениями или образами. Этим-то путем Гертли представляет себе образование того психического состояния, которое известно в обыденной жизни под именем воли и которое, является, в сущности, не чем иным, как суммой "вибрационкулов".
Такое объяснение Гертли механизма душевной жизни отличается, несомненно, уже слишком большой простотой и ни в каком случае не может дать ответа на те многочисленные вопросы, разрешение которых такой теорией не приближается ни на йоту. Но схему почти столь же простую дает и Джемс Милль*(886). И он сводит всю сложность нашей психической жизни к ощущениям, идеям и ассоциации этих последних. Джемс Милль, в свою очередь, допускает, что в тех случаях, когда ощущения прекращаются, за устранением предмета, их вызывавшего, остается копия, образ этого ощущения или идея*(887). Общую способность иметь идеи о вещах Джемс Милль называет идеацией. В связи с количеством наших ощущений стоит - и количество наших идей. Из этих-то двух групп, т.е. из ощущений и идей и из комбинирования, при помощи ассоциации, возникает вся сложность психических явлений. То, что называют воображением, является, в сущности, рядом идей; память, в свою очередь, ряд ассоциировавшихся идей и проч.
Все наши ощущения, думает Джемс Милл, приятны, неприятны или безразличны. Первые мы желаем продолжить, вторые прекратить и индифферентно относимся к третьим. Каждое ощущение удовольствия и неудовольствия может быть воспроизведено нами и этим путем возникают идеи удовольствия и неудовольствия или страдания. Идея удовольствия называется желанием, идея неудовольствия отвращением от чего либо. Когда идея, предшествующая нашему действию, ассоциируется с идеей удовольствия, наступает особенное состояние сознания, характеризующееся стремлением к действию и являющееся мотивом этого действия. Но мотивом действия являются не только наши удовольствия или страдания. но и причины этих последних, т.е.ощущения и их идеи. Это следует из рассуждения Джемса Милля о том, что причины бывают или непосредственными, или отдаленными. Но раз, с точки зрения этого психолога, мы располагаем идеей, как причиной явления, то совершенно излишне в процессе следования следствия за причиной отыскивать нечто третье с характером силы или способности, что было бы необходимо для наступления результата. Джемс Милль признает, вслед за Брауном, что причина и сила совершенно одно и то же, а, вместе с тем, все в применении к данному случаю сводится в тому, каково то состояние нашей души, которое непосредственно предшествует действию. Джемс Милль выводит, таким образом, явления волевые из комбинации, идей, или, что то же, представлений путем соображений, главным образом, логического характера.
Переходим, наконец, после окончания обзора типичных решений проблемы воли, к нашим конечным выводам по вопросу о природе этого психического феномена.
5
Критические замечания на длинный ряд теорий, приведенных в нашем предшествующем изложении, выяснили уже несколько сущность наших взглядов на феномены воли, на их характер и конструкцию. В настоящем отделе мы ставим себе целью сведение воедино всех, высказанных нами, при критике отдельных теорий, взглядов. Во избежание повторений, мы не предполагаем вдаваться, при этом, в аргументирование подробностей в тех случаях, когда это нами было сделано уже в предшествовавшем изложении с достаточной полнотой.
Нам кажется, что на нашем обзоре теорий о воле отразилось с достаточной отчетливостью, что господствующим типом учения об этом психическом феномене является взгляд, по которому воля выступает в качестве самостоятельного элемента душевной жизни, не поддающегося разложению на другие составные части.
Этот взгляд является укоренившимся не только в литературе ученной, психологической, но царящим почти нераздельно в сфере тех дисциплин, которые, не исследуя самостоятельно вопросов психологических, утилизируют готовые ответы на эти вопросы в том виде, как они даются наукой о духе. Но мало того. Взгляд на волю, как самостоятельный психический элемент, является господствующим взглядом практической жизни. Всякий, ориентировавшийся несколько в, окружающих его, явлениях, затруднится отнестись отрицательно, к вопросу о реальности волевой деятельности нашего духа. Не оспаривая реальности феноменов, именуемых в общежитии волевыми, нам кажется однако, что господствующий, общераспространенный взгляд на волю представляется далеко не правильным. В пользу недопустимости этого взгляда, помимо доводов, о которых у нас будет речь ниже, говорит, между прочим, следующее.
Признавая, что воля, как специфический феномен, реальна, все, старающиеся дать несколько более точное описание и, вообще, квалификацию этого феномена, приходят к тому выводу, что сущность воли не поддается, к сожалению, ближайшему определению, что особенности, характеризующие этот феномен, могут вполне отчетливо ощущаться, переживаться, но не описываться. Все такие защитники реальности воли, как психического элемента, ограничиваются указанием на существование в человеке особого психического состояния, возникающего в нас непосредственно перед телесным движением, состояния, которое отчасти абсорбируется этим движением, но которое не поддается ближайшему описанию. Уже эта чисто отрицательная характеристика элемента воли способна внушить некоторые сомнения относительно истинной его реальности. Но полная призрачность воли, как самостоятельного начала, обнаруживается, кажется нам, с одной стороны, из целого ряда доводов, чисто логического свойства, а с другой, из данных, получающихся в результате непосредственного наблюдения душевной жизни и выводов из этих наблюдений. Остановимся, прежде всего, на тех аргументах, говорящих в пользу нереальности элемента воли, которые носят, главным образом, логический характер.
С нашей точки зрения, для того, чтобы могла быть речь о воле, как самостоятельном психическом феномене, необходимо одно из двух: или ряд таких психических фактов, которые могли бы быть нами характеризованы как волевые, или существование такой силы, при помощи которой психические состояния, носящие не волевой характер, способны приобретать его после того, как эта сила оказала на них некоторое воздействие. Обсудим отдельно каждую из этих двух возможностей.
Существует ли в нас особое психическое состояние, особый психический, так сказать, материал, который мы, по особым его свойствам, могли бы характеризовать, как содержание волевое. Нам кажется, что на вопрос этот следует дать ответ отрицательный. Если мы созерцаем грушу, которая вырисовывается на листве дерева и как бы манит, чтобы мы ее сорвали, мы, с нашей точки зрения, имеем дело только с представлением, которое возникает в нас, с одной стороны, под влиянием зрительных восприятий, а с другой, под влиянием тех ассоциаций, которые этим восприятием вызываются к жизни. Но представим себе, что под влиянием этого созерцания в нас возникает то, что называют желанием сорвать эту грушу. В этой комбинации, если исходить из того, что возникновение желания равносильно превращению элементов представления, феноменов созерцания в феномены хотения, придется признать, что мы имели дело уже не с представлениями, как это имело место вначале, но с волевыми представлениями, как особым феноменом. Нам придется признать, что вид груши, которую мы равнодушно рассматриваем и которую мы хотим сорвать, будут феноменами различными во всех своих частях. Не отрицая существования различия между равнодушным созерцанием и созерцанием с целью воспользоваться предметом созерцания, мы не признаем, однако, за тем плюсом, который имеет место в последнем случае, такого решительного значения, чтобы он способен был обратить представления в особые феномены другого порядка. Представления, очевидно, останутся таковыми же, как в первом, так и во втором случае, хотя результаты созерцания в первом и втором случаи будут различны. Они будут различны потому, что в тех комбинациях, в которых мы хотим воспользоваться грушей, будет еще, как мы уже заметили, некоторый плюс. Но в чем он заключается. Ответ на этот вопрос приводит нас к оценке второй из двух указанных нами возможностей, к оценке допущения факта существования воли, как такой силы, которая придает волевой характер таким явлениям, которые его, сами по себе, без этой силы не имеют. Представления о свешивающейся груше в нашем примере, с точки зрения второй из предусмотренных нами возможностей, остаются такими же представлениями, независимо от того, хотим ли мы ее сорвать, или нет. Но в тех случаях, когда мы желаем воспользоваться грушей, к представлению о ней присоединится особый психический феномен, который выступает связующим звеном между созерцанием и его реализацией или приведением в исполнение, - феномен, под видом особой силы, дающей толчок такому представлению, которое, само по себе, бессильно проявиться вовне, если это только предполагается характером самого представления. Для того, чтобы представления стали волевыми необходимо, следовательно, как бы особого типа усилие, которое и будет тем зерном произвольности, которое позволяет нам говорить о воле, как самостоятельном элементе. Нам кажется, что такое конструирование воли, как силы, будет страдать некоторого рода неправильностью. Объяснение различия представлений, сопровождающихся отсутствием внешнего динамического результата в первой комбинации и наличностью такого результата во второй, при помощи присоединения в последнем случае особого динамического элемента в форме психического волевого усилия, подсказывается нам, вполне естественно, той правильной мыслью, что отыскивать причину наших действий следует в самом человеке и его духе. Но объяснение такого рода может оставаться вполне действительным и без того, чтобы проявление представлений вовне необходимо было сведено к существованию особого элемента, присоединяющегося к представлению, как deus ех inachina, и заставляющего представление проявляться вовне. Такой образ действий был бы равносилен допущению существования особых душевных способностей, придающих, тому или другому, представлению особую силу проявляться вовне. Допуская это, нам, пришлось бы рядом с этим допускать для объяснения и других, несомненно реальных психических феноменов особенные способности, без которых, по-видимому, те или другие, результаты совершенно необъяснимы. Пришлось бы для объяснения явлений умственного анализа и мышления допустить, кроме существования отдельных представлений, особую способность, которая должна быть охарактеризована, как "сила суждения или разума" и проч. При современном состоянии знаний и при правильном взгляде на сущность причинности, вполне естественно, однако, обходиться без привлечения к делу какой-то неуловимой и таинственной силы, которая, несмотря на свою полную загадочность, каждый раз вполне соответствует особенностям того представления, которое подлежит реализации. Сводя причину деятельного проявления представлений на особую силу, психологи поступают немногим более основательно, чем те физики, которые утверждали бы следующее: кусок железа, весящий пуд, содержит кроме вещества, состоящего из частиц определенного свойства, еще нечто такое, что, ближайшим образом, не может быть определено, но что-то такое, что придает ему тяжесть. Если постулирование такого нечто совершенно излишне для объяснения того явления, что кусок железа весит пуд, то, с другой стороны, нельзя не признать, что очень трудно опровергнуть факт наличности такого нечто, когда приходится иметь дело с укоренившейся рутиной. Между тем, с такой именно рутиной приходится бороться в форме того учения, которое старается конструировать причину в смысле особого деятельного начала, совершенно забывая, что понятие силы, не будучи определено ближайшим образом, не может иметь места в области положительного знания уже по одному тому соображению, что ничего, в сущности, не объясняет. Постепенное уяснение истинной сущности причинной связи явлений имело своим результатом то, что, вместо мистического понятия силы, под причиной стали подразумевать, вслед за английскими мыслителями: Юмом, Броуном и Дж. Ст. Миллем, совокупность предшествующих, за которыми явление с необходимостью следует, не требуя, при этом, никаких иных условий, кроме отрицательных. Такой взгляд на причинность, продолжающий оставаться в наши дни господствующим, объясняет удовлетворительно, с точки зрения логической, то обстоятельство, что нет никакой надобности в признании воли, как силы, не имеющей определенного содержания, но мощно направляющей, тем не менее, наши представления. Мы увидим ниже, что и со стороны эмпирической не представляется по-видимому, никаких затруднений, для объяснения реализации вовне тех представлений, которые допускают это по своему содержанию, без постулирования особой силы, как производящей причины. Существование особой волевой энергии, как силы, не может " быть подтверждено наблюдением, не может быть описано ближайшим образом и постулируется только общей необходимостью деятельного толчка для того, чтобы представление из области покоя перешло в движение; такое объяснение носит, однако, слишком, так сказать, не положительный характер. Мы увидим ниже в своем месте, как двигательный элемент представления является свойством, коренящимся в его сущности, свойством ему имманентным и как поэтому проявление представления вовне в форме движения или его задержки может быть объяснено и без посторонней силы, дающей ему толчок. К этой точке зрения приближаются и некоторые защитники существования воли, как самостоятельной силы. Но они, по-видимому, не замечают, что впадают этим путем в некоторое противоречие*(888).
Мы видим, таким образом, что ни предположение о том, что существуют в нашем сознании феномены волевые в собственном смысле, ни предположение о том, что к представлениям, вообще, присоединяется какой-то мистический момент воли, дающий им толчок, не выдерживает, в сущности, строгой критики.
Прежде чем перейти, однако, к прямому доказательству того, "защищаемого нами, положения, что воля есть только представление, дающее толчок проявлению движения или его задержке, что воля, как ее понимают в обыденном смысле, в обыденной речи есть только простое название, которым- облагают представление, способное, по целому ряду причин, реализоваться в данный момент в форме движения или задержки его, мы предпримем следующее. Мы попытаемся еще подойти к тому логическому соображению в пользу несуществования воли, как самостоятельного феномена, которое нами уже было выставлено выше, с несколько другой стороны.
Если даже допустить существование особого вида психической энергии, который целесообразно, как строго волевой, противополагать чувствованиям и явлениям познавательным, то различение это, в сущности, бесплодно, так как волю мы можем ощущать только в форме феноменов познавательного характера. И на самом деле, откуда мы можем заключить о существовании особого элемента психической жизни? Мы можем, прежде всего, предполагать его существование на основании того обстоятельства, что он наблюдается в нашей сознательной жизни, дает себя как бы чувствовать и можем, кроме этого, заключать о его существовании по результатам, к которым он приводит. Последний путь избирают те, которые конструируют волю, как непосредственную психическую причину, приводящую в действие двигательные нервы. Такое заключение, исходящее из предположения о существовании воли в смысле особой силы, которую мы должны только предполагать, хотя непосредственно не можем наблюдать, вряд ли представляется, по соображениям изложенным выше, допустимым и согласимым с духом положительного знания. Но если это так, то для заключения о том, что существуют волевые феномены, как самобытное начало, остается выставить только то предположение, что о наличности самостоятельного феномена воли мы можем узнавать при помощи деятельности познавательной. Но принятие такого предположения равносильно тому, что мы располагаем представлениями о воле в такой же мере, как располагаем представлениями о характере оперирования наших представлений. Вообще, представление, понимаемое в том смысле, как мы употребляли этот термин в нашем предшествующем критическом обзоре волевых теорий, и является тем единственно реальным, которое мы можем констатировать в сфере нашей психической жизни. Этим, однако, не предрешается еще, так сказать, монотонность нашей психической жизни, но, напротив, открывается возможность самого полного объяснения разнообразного содержания нашего душевного мира.
Таковы, в общем, те логические, можно сказать, пожалуй, диалектические соображения, которые говорят в пользу того, что в волевых феноменах мы имеем, в сущности, дело с проявлением, тех или других, представлений. Но мы вполне согласны с тем, что без того, чтобы быть подтвержденными опытными данными, эти соображения не могут иметь сколько-нибудь решающего значения. Ряд данных, которые могут быть почерпнуты из чисто экспериментального изучения, так называемых, волевых явлений, даст однако, думается нам, в нашем дальнейшем изложении вполне достаточный материал для опытного подтверждения того взгляда, который мы высказали по вопросу о волевых феноменах. Вместе с тем, наши утверждения будут доказаны не только а priori, но и а posteriori. В ряду данных экспериментального характера, говорящих в пользу нашего взгляда, мы будем останавливаться, главным образом, на таких фактах, которые не вполне исчерпаны в наших критических замечаниях на учения различных психологов.
Самонаблюдение убеждает нас, что трихотомия душевной жизни далеко не исчерпывает собой всего разнообразия психических феноменов, доступных свету нашего сознания. Мало того. Не предубежденный исследователь должен прийти к выводу, что существует столько видов психической деятельности, сколько может быть констатировано несходных, по своему содержанию, психических фактов.
Ближайшее изучение истории психологии обнаруживает, что, благодаря своей способности к обобщению, человеческий ум, под видом отдельных групп, пытался объединять такие психические явления, которые, в сущности, весьма различны между собой. Ум человеческий старался относить к ограниченному числу категорий явления нашего духа на основании тех общих признаков, которыми они могут характеризоваться. И теперь еще большинство психологов находит возможным говорить, напр., о группе феноменов сознания, объединяя под этим названием целый ряд таких процессов, которые, в сущности, весьма отличны друг от друга. Не говоря уже о тех различиях, которые существуют, напр., между ощущениями слуховыми и зрительными, между мускульными и обонятельными, мы и в пределах этих отдельных групп ощущений имеем феномены столь различные, что не является, с нашей точки зрения, сколько-нибудь рациональным рассматривать их, как ощущения одного и того же качества, как явления, имеющие даже что-нибудь между собой общего. И на самом деле, что сходного в ощущении кислого и сладкого, что общего в зрительном восприятии света и темноты?
Но разнообразие психических фактов, которые объединяются под именем феноменов сознания, обусловливается далеко не одними только теми элементами, которые лежат в основании непосредственного строения органов, при помощи которых воспринимаются ощущения. В своем месте мы уже указывали на то, что те признаки, которые кладутся в основание различия ощущений от чувствований, не выдерживают, в сущности, строгой критики. Разбирая доктрину Вундта и Кюлпе, мы уже высказали, что тот признак, по которому в основание этого деления полагается то обстоятельство, что в ощущении участвуют определенные органы, а в чувствовании весь организм, не имеет сколько-нибудь решающего значения. И в процессе формирования ощущения участвует вся нервная система, весь организм, а не один какой-нибудь орган. Но раз это так, то число ощущений не должно ограничиваться тем количеством групп, которое предустановлено нашими, так назыв., органами чувств, но осложняется огромным числом всех тех модификаций, которые возможны в организме и способны оказывать влияние на сферу психическую. Говоря это, мы полагаем, что то, что психологи называют чувствованиями, составляет некоторый элемент, входящий в состав ощущения. Мы имеем, в сущности, не внешние впечатления и чувствования, но располагаем бесконечным рядом самых разнообразных феноменов, вызываемых в нашей психической жизни, окружающими нас и в нас самих заключенными, условиями. В конечном результате, мы сознаем в нас не только, поддающееся учету, число ощущений, но целые ряды психических феноменов, которые имеют между собой общим то, что вое они результат взаимодействия окружающего нас мира и нас самих. Единственно верное, что можно сказать о, переживаемых нами, психических феноменах, это не то, что все они распадаются на определенные классы, но то, что все они наши. Такое определение, хотя оно многого и не дает и чисто формально, не приводит зато к необходимости жертвовать разнообразием психических феноменов в пользу, столь свойственного человеку, стремления к обобщениям. В соответствии со сказанным, мы представляем себе течение нашей психической жизни и, вообще, те формы, в которые она отливается в нас, в следующем виде.