ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 12.05.2021
Просмотров: 1929
Скачиваний: 2
Из некоторых воспоминаний и дневников 1840-х годов следует, что у Петрушки было полное имя – его называли Петром Ивановичем Уксусовым. Известный российский кукольник Сергей Образцов, называл Петрушку Петром Петровичем Уксусовым (рассказ «Четыре Братца») или Ванькой Рататуем. Существовали основные сюжеты: лечение Петрушки, обучение солдатской службе, сцена с невестой, покупка лошади и испытание её. Сюжеты передавались от актёра к актёру, из уст в уста. Ни у одного персонажа русского театра не было популярности, равной Петрушке.
Определённо: до середины XIX века в России Петрушка ещё не имел своего нынешнего имени. Чаще всего его тогда называли «Иван Ратютю» или «Иван Рататуй» (что выдаёт французские корни куклы). Существует версия о происхождении прозвища Петрушки от украинского слова «порятуй» (спаси). Нынешнее имя пришло к Петрушке после появления среди многочисленных его бытовых сценок миниатюры «Петрушка и городовой», в которой во время многочисленных нападок городовой говорит Петрушке: «У тебя и пашпорта-то нет!», на что Петрушка гордо отвечает: «Есть! По пашпорту я Пётр Иванович Уксусов!»[38, 125].
Внешность Петрушки отнюдь не русская: у него преувеличенно большие руки и голова, гипертрофированы черты лица, само оно (вырезанное из дерева) обработано специальной растительной жидкостью, отчего выглядит более тёмным; большие миндалевидные глаза и огромный нос с горбинкой, совершенно белые глазные яблоки и тёмная радужная оболочка, за счёт чего глаза Петрушки кажутся чёрными. Внешность Петрушки ему досталась в наследство от итальянского Пульчинеллы. Многие ошибочно считают, что широко раскрытый рот Петрушки – улыбка, однако это не так; будучи отрицательным персонажем, Петрушка постоянно растягивает губы в оскале. На руках у него по четыре пальца (возможный символ того, что Петрушка – не человек, а некий персонаж из другого мира).
Вот что вспоминает о Петрушке в своей книге «Жизнь художника». Александр Бенуа: «На самом деле первыми представлениями, которыми я забавлялся, были спектакли Петрушки» [10, 153].
В. Даль определяет Петрушку как кличку балаганной куклы, русского шута, остряка и потешника в красном кафтане да в красном колпаке. Петрушкой же звался и весь кукольный, шутовской вертеп.
Безнаказанность дерзких выходок Петрушки объясняется тем, что во все века существовало народное поверье, что у каждой куклы свой характер, своя судьба, и живут они жизнью обособленной, которая на человеческую не походит.
Главный герой романа Дины Рубинной «Синдром Петрушки» – Пётр Уксусов – носит такую же фамилию, как и плут Петрушка.
Вот как об этом говорит один из героев романа, Казимир Матвеевич:
– У него даже фамилий несколько.
– А почему он – Петрушка? – шепотом спросил мальчик. – Он же играл Хулигана, а того вообще никак не звали…
– О, нет, у этого типа много имен: Панч, Гансвурст, Кашпарек, Полишинель, Пульчинелла… В какой стране он появляется, шут гороховый, пакостник, – там у него обязательно свое имя. У него даже фамилий несколько. Вот у тебя одна, верно? Твоя какая фамилия?
– Уксусов, – хрипло пробормотал мальчик.
А старик цапнул его за руку и горячо зашипел:
– Так это ж и есть его исконная фамилия… Слушай, слодкий муй, если не шутишь: ты-то и есть он самый, Петрушка, Петр Уксусов! – и беззвучно захохотал, откинув голову: – Але совпадение, вельки Боже ж, але збег!
От непонятного восторга он даже как будто всплакнул – все же странный дяденька – и, отирая глаза, все качал головой, повторяя:
– Вот это да! Ну, тебе сам бог указал, кем быть… [38, 118-119].
Есть смысл обратиться к семантике слова « уксус» (древнерусское – «уксусъ», греческое – «уксус»). Впервые слово появилось в русской грамоте, датированной 1136 годом, в дальнейшем – в «Домострое».
Первоначальное значение слова – «жидкость, получаемая путем кислого брожения пива, вина», впоследствии – «водный раствор уксусной кислоты» [15].
Фамилия Уксусов восходит к нарицательному «уксус», имевшему в старину значение «винный или пивной квас». Человек, продававший уксус, носил прозвище Уксусник. Вероятно, именно оно и легло в основу этой
фамилии. Однако Уксусом могли называть и человека, который постоянно был чем-то недоволен. Таким образом, эта фамилия может указывать как на род занятий предка, так и на его характер. Уксус, со временем получил фамилию Уксусов.
Но есть и ещё одно толкование слова.
Уксус – евр. хомец. Уксус из вина и других крепких напитков, который был воспрещен назореям (Чис. 6:3); употреблялся иногда, как прохладительный напиток (Руф. 2: 14); равно как «поска», или кислый напиток римских солдат, которого отведал Спаситель, когда жаждал на кресте (Мат. 27:48; map. 15:36). Напиток, который Он отказался пить перед распятием, состоял из вина, смешанного со смирною Шар. 15:23; в Мат. 27:34 названный «уксусом, смешанным с желчью»; срав. Пс. 68: 22); этот напиток был предназначен для того, чтобы заглушить страдания. Срав. Прит. 31:6. Об остром вкусе уксуса — срав. Прит. 10:26; 25:20. [33.275]
Следует, однако, иметь в виду, что все ритуальные и символические элементы внешности Петрушки в большой степени нивелировались во время представления — в движении кукла производила весьма «живое»
впечатление.
В России «водили» Петрушку только мужчины. Чтобы сделать голос более громким и писклявым (это было необходимо как для слышимости на ярмарочных представлениях, так и для особой характерности персонажа), использовали специальный пищик, вставлявшийся в гортань. Речь у Петрушки должна была быть «пронзительной» и очень быстрой.
«Степень обобщенности и условности в образе Петрушки гораздо больше, вот почему он так резко отличается, противопоставлен всем героям даже внешне: часто он гораздо больше других кукол по размеру, носит нередко особую, не опирающуюся на бытовые реалии одежду, невероятно носат, к тому же горбат (в отдельных случаях с двух сторон), наконец, обладает собственным, "нечеловеческим" голосом. Генетически эту особенность Петрушки объясняет также и его возможная первоначальная связь с нечистой силой…» [16, 130]. Внешность фольклорного героя имеет традиционные типические черты: «элементы одежды европейского шута (остроконечный колпак с колокольчиками, цветные лоскутки на кафтане и т.п.), выступающий подбородок, длинный нос и горб или даже два горба (спереди и сзади)» [17, 146]; «рот до ушей, одно плечо выше другого, коротенькие неуклюжие ручки, нечеловеческой пронзительности голос» [18, 24].
Соотнести фольклорного персонажа и главного героя романа представляется возможным по ряду причин.
Во-первых, свидетельством этого становится совпадение имени. Причем форма имени Петруша, Петрушка по отношению к герою употребляется в романе наряду с привычным – Петя, Петька. Часто сам герой отождествляет себя с кукольным персонажем: «Браво, Петрушка!» [38, 22]; «лежи, лежи, Петрушка, лежи смирно, и когда-нибудь тебе воздастся, старый олух» [38, 24]; «я ж и сам Петрушка» [38, 46].
Во-вторых, черты внешности Петра обнаруживают совпадения с типичной внешностью фольклорного персонажа. Портрет – впечатление, знаменующий первое знакомство читателя с героем, подчеркивает это совпадение: «Голос – шипящий свист– раздавался не из бабкиного рта, а откуда-то… <…>. За спиной сидел странный дяденька, похожий на индейца: впалые щеки, орлиный нос, вытянутый подбородок, косичка на воротнике куртки. Самыми странными были глаза: цвета густого тумана…» [38, 9]. Внешность кукольника столь колоритна, что, по словам профессора Ратта – коллекционера и знатока кукольного дела, ему самому можно было бы «играть Петрушку, божественного трикстера!» [38, 261]. Сходство между центральным персонажем и балаганным плутом столь очевидно, что у юного Петра вызывает отторжение: «не хочу я им быть» [38, 118]. Происходит психологический отказ от роли ведомого, желание выйти из повиновения, взяв на себя миссию творца. Но эта судьбоносная метка не позволяет распрощаться с образом-двойником: «мальчик неожиданно ощутил горячую сквозную волну, что прокатилась от самого его плеча и до деревянной головы Петрушки, словно они были связаны единой веной, по которой бежала общая кровь» [38, 117]. «Кукла в мире художников-кукольников… – творение человека, ее бытие определяется творцом-демиургом, но при этом кукла сама выбирает себе творца-родителя, тем самым управляя его судьбой (мотив избранничества художника, он – посредник, через которого выражается заключенная в творении (кукле) внутренняя"сила"). Творение – образ и подобие творца (мотив мистического сходства куклы с мастером-изготовителем в фольклоре кукольников)» [19]. Таким образом, герой оказывается в зависимости не только от Главного Кукольника, но и от созданных им же марионеток. Он «трикстер не под своей волей» [38, 119].
В-третьих, обладатель примечательного облика уже с первых страниц и на протяжении всего романа сравнивается с куклой: «Нацепив на орлиный нос круглую металлическую оправу, что сразу придало его облику нарочитое сходство с каким-то кукольным персонажем, он ребром ногтя натыкал на клавиатуре номер…» [38, 11]; «…позади он: с жесткими, как вага, сутулыми плечами и скованной походкой, смахивающий на марионетку больше, чем все его куклы, вместе взятые» [38, 30].
В-четвертых, обладатель «таинственной утробной способности» [38, 13] – дара чревовещания, виртуозный кукловод обнаруживает в себе демоническое начало, на которое не раз обращают наше внимание и окружающие его люди (Лиза считала его способность чревовещания бесовской [38, 13]) и повествователь: «Он вынырнул из снежной мельтешни – маг? дьявол? – в распахнутой куртке – белая грудь с черной бабочкой. На руках он нес невесомую душу, спящую девочку, завернутую в покрывало» [38, 399]; «..Петька хохотал, как дьявол…» [38, 57]. Двойственность кукольного ремесла не раз обыгрывается в романе, обнаруживая в себе то божественное, то дьявольское начало.
Наконец, в-пятых, в романе Петру, как в театре, отведена главная роль, он личность исключительная, находящаяся в особых отношениях с миром и окружающими людьми.
Однако в отличие от кукольного персонажа герой романа – личность трагическая, так как обречен как художник (поэт) на творчество Выcшим Промыслом. В характере и судьбе Петра нашел свое воплощение его собственный тезис о кукольном деле: "искусство оживления кукол по природе своей может быть только трагикомичным" [38, 50]. Образ Петрушки, сопровождающий героя на протяжении всей жизни, – комический двойник трагической личности.
Петр – уникальное явление в своей профессии: маска не скрывает, а раскрывает его истинный облик – невысокого роста, несуразный, с туманным взглядом «волчьих глаз» [38, 43], косноязычный в бытовом разговоре, он становился «красавцем» – стройным, высоким, остроумным словотворцем– стоило лишь обратиться к любимому делу. Настоящее лицо Петра вместо «отчужденной маски» [38, 43], по мнению его лучшего друга, можно было увидеть только, если «всучить ему в руки какую-нибудь куклу» [38, 43].
Помимо главного персонажа в романе обитает немыслимое число кукол-Петрушек, соотносимых с традиционным фольклорным образом, на протяжении жизненного пути, помогающим ему разгадать тайну родового проклятия и не дающим ему ни на секунду забыть о своем статусе «божьей марионетки» [38, 127].
В романе старый кукольник говорит Пете о Петрушке: «Не, не, он не плохой и не хороший. Не ест живы и не ест мартвы! Он такой персонаж… Мораль и честь – это не про него. Понимаешь, он – ТРИКСТЕР! Это такое вечное существо из подземного мира. Он плут, разрушитель… Все ему дозволено: и с неба, и из-под жеми. И ему много тысёнц лят. Он был у индейцев племени виннибаго, и в Индии был, и в Персии… Им движут другие силы, нелюдске. Потому он и говорит нелюдским голосом». [38, 119].
В мифах, сказках, литературе и анекдотах самых разных народов присутствуют персонажи, в фольклористике и литературоведении называемые трикстерами. По-английски «трикстер» (англ. trickster) – обманщик, ловкач.
Термин «трикстер» ввел американский этнограф Пол Радин в 1956 г. «Он и недочеловек, и сверхчеловек, бестия и божество, а самая главная и бросающаяся в глаза его черта – его бессознательность... С другой стороны, он во многих отношениях глупее животных и постоянно попадает то в одну, то в другую нелепую ситуацию. Хотя он и не зол по-настоящему, он вытворяет самые жестокие вещи лишь из откровенной бессознательности и несвязанности» [31].
Он родился так давно, что многие упускают из вида само его существование. Трикстер родился вместе с миром (а возможно, был его Со-Творцом). Он был тем ТВОРЧЕСКИМ началом превращений, изменений, комического аспекта бытия, который постепенно оказался заштрихован в сознании людей иными смыслами.
Он родился и правил в мире, который еще не был поделен на черное и белое, на добро и зло, в котором люди были едины с природой, и единственное, что их отличало от других живых существ – чувство удивления. Изумление (ну и страх, конечно) перед силой, могуществом, постоянной изменчивостью мира, бесконечной чередой переходов из одного состояния в другое, трансформацией реальности – было настолько велико, что они назначили ответственным за все эти «безобразия» клоуна и дурака Трикстера.
В иудо-христианской традиции первый трикстер – Змей. «Змей был хитрее всех зверей полевых» (Бытие Гл.1. 3.1).Далее следует соблазнение Змеем Евы. Когда она и Адам съели плод с дерева «познания Добра и Зла», Адам «познал Еву, и она зачала» (4.1). Комментатор, ссылаясь на Иоанна Златоуста, замечает: «Слова принадлежали Дьяволу, который воспользовался змеем, как орудием» [33].
В подавляющем большинстве мифов Трикстер – «второй» творец мира, в определенном смысле он является комическим дублером «положительного» героя. Однако двойственность, амбивалентность заложена в самом характере Трикстера и является его основополагающим свойством: он то остроумен, активен, находчив; то – ленив, невежествен и глуп. Трикстер – зачинщик распрей и конфликтов, которые навлекают унижения и побои на него самого. Иногда он даже меняет пол, что также имеет двоякое истолкование: во многих культурах половая травестия была символом пассивного мужеложства, но в шаманизме считалась одним из высших достижений шамана-мужчины.
Образ трикстера восходит к мифам о сотворении мира [58]. В художественной литературе трикстеры представлены, начиная с античности: Дионис в комедии Аристофана «Лягушки», Гермес – вор и отец воров.
В европейских сказках роль трикстера достается лисице, в африканских – кролику («Сказки дядюшки Римуса» Джоэля Харриса).
Далее идет бесконечный ряд, начиная от героев Рабле и до Винни Пуха и далее.
Большинство литературных трикстеров имеют сходную внешность, как описываемую авторами, так и представленную иллюстраторами. Невысокого роста, с большой головой и большим животом. Они – любители поесть и выпить, охотники до женщин.
Трикстер мгновенно и спонтанно реагирует на любую ситуацию, в результате чего и оказывается победителем.
Происхождение образа трикстера исследователи толкуют по-разному. Для Юнга «трикстер есть коллективный теневой образ, воплощение всех низших черт индивидуальных характеров. А, поскольку индивидуальная тень присутствует в составе личности, коллективный образ может постоянно пользоваться ею для воссоздания себя» [49, 284].