Файл: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с.pdf

ГЮСТАВ ФЛОБЕР 219

мощного желания дрожали пересохшие губы; томно,

бессильно сплетались пальцы.

—

 Леру из Сассето ла

 за пятидесятичетырехлетнюю службу на одной и

той же ферме — серебряная медаль ценою в двадцать

пять франков!" <...>

Тогда на эстраду робко вышла крохотная старушка.

Казалось, она вся съежилась в своей жалкой одеж-

де. <...> Выражение лица хранило нечто от монашеской

суровости. Бесцветный взгляд не смягчался ни малей-

шим оттенком грусти или умиления. В постоянном об-

щении с животными старушка переняла их немоту и

спокойствие. <...> Так стояло перед цветущими буржуа

живое полустолетие рабства. <...>

— Подойдите, подойдите!
— Да вы глухая, что ли? — сказал Тюваш, подскаки-

вая в своем кресле.

И принялся кричать ей в самое ухо:
— За пятидесятичетырехлетнюю службу! Серебряная

медаль! Двадцать пять франков! Вам, вам!

Получив, наконец, свою медаль, старушка стала ее

разглядывать. И тогда по лицу ее разлилась блаженная

улыбка, и, сходя с эстрады, она прошамкала:

— Отдам ее нашему кюре, пусть служит мне мессы.
— Какой фанатизм! — воскликнул аптекарь, накло-

няясь к нотариусу».

Апофеоз этой великолепной

 гла-

вы — отчет Омэ о банкете и празднике, опубликованный

в руанской газете: "Откуда все эти фестоны, цветы, гир-

лянды? Куда, подобно волнам бушующего моря, стекается

эта толпа под потоками лучей знойного солнца, затопив-

шего тропической жарой наши нивы?" <...>

Перечисляя состав жюри, он одним из первых на-

звал себя и даже в особом примечании напомнил, что

это тот самый г-н фармацевт Омэ, который прислал в

Агрономическое общество рассуждение о сидре. Дойдя

до распределения наград, он описывал радость лауреа-

тов в тоне дифирамба. "Отец обнимал сына, брат брата,

супруг супругу. Каждый с гордостью показывал свою

скромную медаль. Вернувшись домой к доброй своей

хозяйке, он, конечно, со слезами повесит эту медаль на

стене своей смиренной хижины.

220 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

Около шести часов все главнейшие участники празд-

нества встретились на банкете, устроенном на пастбище

у г-на Льежара. Царила ничем не нарушаемая сердеч-

ность. Было провозглашено много здравиц: г-н Лье-

вен — за монарха! Г-н Тюваш — за префекта! Г-н

Дерозерэ — за земледелие! Г-н Омэ — за двух близне-

цов: промышленность и искусство! Г-н Леплише — за

мелиорацию! Вечером в воздушных пространствах вдруг

засверкал блестящий фейерверк. То был настоящий

калейдоскоп, настоящая оперная декорация, и на один

момент наш скромный городок мог вообразить себя

перенесенным в волшебную грезу из "Тысячи и одной

Близнецы промышленность и искусство своего рода

символ, сводящий свинопасов и нежную пару в каком-

то фарсовом синтезе. Это замечательная глава. Она

оказала огромное воздействие на Джеймса Джойса; и я

не думаю, что, за вычетом поверхностных нововведе-

ний, Джойс пошел сколько-нибудь дальше Флобера.

«Сегодня... я был

 (мысленно.

 —

 В. Н.)

 одновременно

мужчиной и женщиной, любовником и любовницей и

катался верхом в лесу осенним днем среди пожелтевших

листьев; я был и лошадьми, и листьями, и ветром, и

словами, которые произносили влюбленные, и румя-

ным солнцем». Так 23 декабря 1853 года писал Флобер

Луизе Коле о знаменитой девятой главе второй части,

где Родольф соблазняет Эмму. В общей схеме и рамке

романа XIX века такого рода сцены значились под

рубрикой «падение женщины», «падение добродетели».

По ходу этой прекрасно написанной сцены стоит отдельно

отметить поведение синей длинной вуали Эммы —

самостоятельного персонажа в собственном змеящемся

роде. Остановив лошадей, они идут пешком. «Пройдя

шагов сто, она снова остановилась; сквозь вуаль, на-

искось падавшую с ее мужской шляпы на бедра, лицо

ее виднелось в синеватой прозрачности; оно как бы

плавало под лазурными волнами». Вернувшись домой,

Эмма погружена в воспоминания о происшедшем:

«Взглянув на себя в зеркало, она сама удивилась своему

ГЮСТАВ ФЛОБЕР 221

лицу. Никогда у нее не было таких огромных, таких

черных, таких глубоких

 Какая-то особенная том-

ность разливалась по лицу, меняя его выражение.

"У меня любовник! Любовник!"— повторяла она,

наслаждаясь этой мыслью, словно новой зрелостью.

Наконец-то познает она эту радость любви, то волнение

счастья, которое уже отчаялась испытать. Она входила

в какую-то страну чудес, где все будет страстью, востор-

гом, исступлением; голубая бесконечность окружала ее,

вершины чувства искрились в ее мыслях, а будничное

существование виднелось где-то далеко внизу, в тени, в

промежутках между этими высотами».

Не забудем ни о синей банке с мышьяком, ни о

синеватом дымке над крышами на ее похоронах.

Само давшее повод к воспоминаниям событие опи-

сано коротко, но с одной существенной деталью: «Сукно

ее платья цеплялось за бархат фрака. Она откинула назад

голову, ее белая шея раздулась от глубокого вздоха, —

и, теряя сознание, вся в слезах, содрогаясь и пряча лицо,

она отдалась.

Спускались вечерние тени; косые лучи солнца сле-

пили ей глаза, проникая сквозь ветви. Вокруг нее там и

сям, на листве и на траве, дрожали пятнышки света,

словно здесь летали колибри

1

 и на лету роняли перья.

Тишина была повсюду; что-то нежное, казалось, исхо-

дило от деревьев; Эмма чувствовала, как вновь забилось

ее сердце, как кровь теплой струей бежала по телу.

И тогда она услышала вдали, над лесом, на холмах,

неясный и протяжный крик, чей-то певучий голос и

молча стала прислушиваться, как он, подобно музыке,

сливался с последним трепетом ее взволнованных нер-

вов. Родольф, держа в зубах сигару, связывал оборвав-

шийся повод, подрезая его перочинным ножом».

Когда Эмма, очнувшись от страстного забытья, отку-

да-то из-за тихого леса слышит неясный звук, дальний

певучий стон, то будьте добры его запомнить, поскольку

все его волшебное звучание всего лишь преображенная

эхом хриплая песня уродливого бродяги. И Эмма и

Родольф возвращаются с верховой прогулки под улыбку

 В рабочем экземпляре романа В. Н. записал на полях: «Такое

сравнение могло прийти в голову только Эмме. В Европе колибри не

встречаются. Могла найти их у Шатобриана». —

 Фр. Б.

222 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

на лице у автора. Поскольку меньше чем через пять лет

эта хриплая песня в Руане отвратительно сольется с

предсмертными хрипами Эммы.

* * *

После конца романа с Родольфом (он бросает Эмму

в ту самую минуту, когда она ждет его, чтобы вместе

убежать в синий туман романтических снов) две взаи-

мосвязанные сцены написаны любимым флоберовским

методом контрапункта.

Первая — вечер в опере на «Лючии де Ламермур»,

когда Эмма встречает вернувшегося из Парижа Леона.

Молодые франты, которые красуются в оперном парте-

ре, затянутыми в желтые перчатки руками опираясь на

блестящий набалдашник трости, и за которыми наблю-

дает Эмма, образуют вступление к звукам настраивае-

мых инструментов.

В первой части сцены Эмму опьяняют мелодические

жалобы тенора, напоминающие ей о давно прошедшей

любви к Родольфу. Шарль прерывает музыку ее пере-

живаний прозаическими репликами. Для него опера —

бессмысленная суета, зато она понимает сюжет, по-

скольку читала роман по-французски. Во второй части,

следя за судьбой Лючии на сцене, она отдается мыслям

о своей судьбе. Она видит себя в оперной героине и

готова полюбить всякого, в ком могла бы увидеть тено-

ра. Но в третьей части роли меняются. Опера, пение

обращаются в досадные помехи, а главным становится

ее разговор с Леоном. Шарль только начал получать

удовольствие, как его уводят в кафе. В четвертой части

Леон предлагает ей в воскресенье вернуться, чтобы

услышать пропущенный последний акт. Уравнения, что

называется, упрощены: сперва для Эммы реальности

равна опера; певец вначале равен Родольфу, потом

самому себе, Лагарди, возможному любовнику; возмож-

ный любовник становится Леоном, и, наконец, Леон

приравнен к реальности, а опера перестает занимать

Эмму, и она идет в кафе, чтобы покинуть невыносимо

душный зал.

Другой пример контрапункта — эпизод в соборе.

Разминкой на этот раз служит визит Леона к Эмме в

ПОСТАВ ФЛОБЕР 223

гостиницу, и только потом мы попадаем в собор к ним

на свидание. Предварительная беседа перекликается с

разговором Эммы и Родольфа на земледельческом съез-

де, но теперь Эмма гораздо искушеннее. В первой части

сцены в соборе Леон заходит в церковь и ждет Эмму.

На этот раз интерлюдия разыгрывается между цер-

ковным привратником (постоянно ждущим туристов

гидом), с одной стороны, и Леоном, отказывающимся

осматривать достопримечательности, — с другой. Он

замечает только то (переливающиеся пятна света на

полу и так далее), что созвучно его сосредоточенности

на Эмме, которая ему представляется ревниво охраняе-

мой испанской дамой, вроде воспетых французским

поэтом Мюссе, приходящей в церковь и тайком пере-

дающей поклоннику записку. Привратник кипит от

гнева при виде потенциального экскурсанта, позволяю-

щего себе любоваться собором самостоятельно.

Вторая часть открывается приходом Эммы — она

порывисто протягивает Леону бумагу (письмо с отка-

зом), проходит в придел Пречистой Девы и там молится.

«Она поднялась, и оба собрались уходить, но вдруг к

ним быстро подошел швейцар и сказал:

— Вы, сударыня, конечно, приезжая? Вам, судары-

ня, угодно осмотреть достопримечательности собора?

— Да нет! — крикнул клерк.

— Почему же? — возразила Эмма. Всей своей колеб-

лющейся добродетелью она цеплялась за деву, за скульп-

туру, за могильные плиты — за все, что было вокруг».

Поток разъяснительного красноречия привратника

вторит нетерпеливой буре внутри у Леона. Привратник

как раз собирается показать им шпиль, когда Леон

тащит Эмму прочь из собора. Но, — и это третья

часть, — когда они уже выходят, привратник ухитряется

снова встрять, притащив на продажу кипу огромных

переплетенных томов — сочинения о соборе. Наконец,

обезумевший от нетерпения Леон пытается найти фи-

акр, а потом пытается усадить туда Эмму. Так делают в

Париже, отзывается он на ее колебания, — для нее это

Париж шелкового портсигара, — и его слова, словно

неопровержимый довод, ее убеждают.

«Но фиакра все не было. Леон боялся, как бы она не

вернулась в церковь. Наконец фиакр появился.