Файл: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с.pdf

224 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

— Вы бы хоть вышли через северный портал, —

кричал им с порога швейцар, — тогда бы вы увидели

"Воскресение из мертвых", "Страшный суд", "Рай",

"Царя Давида" и "Грешников" в адском пламени!

— Куда ехать? — спросил извозчик.

— Куда хотите! — ответил Леон, подсаживая Эмму в

карету.

И тяжелая колымага тронулась».
Как сельскохозяйственные мотивы (свиньи и навоз)

на ярмарке предвещали ту грязь, которую мальчик Жюс-

тен счищает с башмаков Эммы после ее прогулок к

дому любовника, Родольфа, так и последний порыв

красноречия попугая-привратника предвосхищает адс-

кое пламя, которого Эмма могла бы еще избежать, не

сядь она в карету вместе с Леоном.

На этом завершается церковная часть контрапункта.

Она откликается в следующем эпизоде — с закрытой

каретой

1

.

Извозчику тоже первым делом приходит в голову

показать паре, которую он по своей неосведомленной

простоте принимает за туристов, виды Руана, например

статую какого-нибудь поэта. Затем он так же бездумно

резвым галопом гонит к станции и пробует другие

маршруты в том же роде. Но всякий раз голос из

таинственной глубины кареты приказывает ехать даль-

ше. Нет нужды входить в подробности этой удивительно

смешной поездки, поскольку цитата скажет сама за себя.

Но стоит отметить, что гротескный фиакр с зашторен-

ными окнами, курсирующий по Руану у всех на виду,

далеко ушел от прогулок в багряных лесах по лиловому

вереску с Родольфом. Эммины измены стали вуль-

гарнее.

«И тяжелая колымага тронулась.

Она спустилась по улице

 пересекла пло-

щадь Искусств, Наполеоновскую набережную, Новый

мост и остановилась прямо перед статуей Пьера Кор-

неля.

— Дальше! — закричал голос изнутри.

 Весь эпизод с каретой, от слов извозчика: «Куда ехать?» до конца

главы, был выпущен издателями «Парижского обозрения», где печа-

талась «Госпожа Бовари». В номере от 1 декабря

 года, где должен

был появиться этот отрывок, есть примечание, сообщающее читателю

о купюре. —

 В. Н.

ГЮСТАВ ФЛОБЕР 225

Лошадь пустилась вперед и, разбежавшись под горку

с перекрестка Лафайет, во весь галоп прискакала к

вокзалу.

— Нет, прямо! — прокричал тот же голос.
Фиакр миновал заставу и вскоре, выехав на аллею,

медленно покатился под высокими вязами. Извозчик

вытер лоб, зажал свою кожаную шапку между коленями

и поехал мимо поперечных аллей, по берегу, у тра-

вы. <...>

Но вдруг она [карета] свернула в сторону, проехала

весь Катр-Мар, Сотвиль, Гранд-Шоссе, улицу Эльбёф

и в третий раз остановилась у Ботанического сада.

— Да поезжайте же! — еще яростней закричал голос.

Карета вновь тронулась, пересекла Сен-Севе. <...>

Она поднялась по бульвару Буврейль, протарахтела по

бульвару Кошуаз и по всей Мон-Рибуде, до самого

Девильского склона.

Потом вернулась обратно и стала блуждать без цели,

без направления, где придется. Ее видели в Сен-Поле,

в Лескюре, у горы Гарган, в Руж-Марке, на площади

Гайарбуа; на улице Маладрери, на улице Динандери, у

церквей св. Ромена, св. Вивиана, св. Маклю, св. Никеза,

перед таможней, у нижней старой башни, в Труа-Пип и

на Большом кладбище. Время от времени извозчик

бросал со своих козел безнадежные взгляды на кабачки.

Он никак не мог понять, какая бешеная страсть к

движению гонит этих людей с места на место, не давая

им остановиться. Иногда он пытался натянуть вожжи,

но тотчас же слышал за собой гневный окрик. Тогда он

снова принимался нахлестывать взмыленных кляч и уже

не объезжал ухабов, задевал за тумбы и сам того не

замечал; он совсем пал духом и чуть не плакал от жажды,

усталости и обиды.

И на набережной, среди тележек и бочонков, и на

улицах, у угловых тумб, обыватели широко раскрывали

глаза, дивясь столь невиданному в провинции зрелищу:

карета с опущенными шторами все время появляется то

там, то сям, замкнутая, словно могила, и проносится,

раскачиваясь, как корабль в бурю.

Один раз, в самой середине дня, далеко за городом,

когда солнце так и пылало огнем на старых посеребрен-

ных фонарях, из-под желтой полотняной занавески

226 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

высунулась обнаженная рука и выбросила горсть мелких

клочков бумаги; ветер подхватил их, они рассыпались

и, словно белые бабочки, опустились на красное поле

цветущего клевера

 (письмо с отказом, которое Эмма дала

Леону в соборе.

 —

 Н.).

А около шести часов карета остановилась в одном из

переулков квартала Бовуазин; из нее вышла женщина

под вуалью и быстро, не оглядываясь, удалилась».

* * *

Вернувшись в Ионвиль, Эмма узнает от служанки,

что ей нужно срочно быть у господина Омэ. В аптеке

она попадает в обстановку бедствия: первое, что она

видит, — большое опрокинутое кресло, но хаос вызван

лишь тем, что семейство Омэ исступленно варит варе-

нье. Эмму смутно тревожит, зачем ее звали, но Омэ

напрочь забыл, что хотел ей сказать. Позже выясняется,

что Шарль попросил его со всеми предосторожностями

сообщить Эмме о смерти ее свекра — новость, которую

она принимает совершенно равнодушно, когда Омэ

выпаливает ее наконец после яростной инвективы про-

тив юного Жюстена: посланный за запасным тазом, тот

принес таз, лежавший в каморке в опасной близости от

синей банки с мышьяком. Тонкость этой замечательной

сцены в том, что настоящая новость, настоящая инфор-

мация, полученная Эммой и отпечатавшаяся у нее в

памяти, — именно та, что имеется банка с ядом, хра-

нится там-то, у Жюстена есть ключ от комнаты; и, хотя

в данную минуту она погружена в упоительный дурман

измены и не помышляет о смерти, эти сведения, впле-

тенные в известие о смерти старика Бовари, останутся

в ее цепкой памяти.

* * *

Незачем подробно разбирать уловки, которыми Эм-

ма пользуется, чтобы вынудить у бедного мужа согласие

на поездки в Руан для встреч с Леоном в их любимой

гостиничной спальне, которую они скоро начнут счи-

тать собственным домом. В это время Эмма достигает с

Леоном высшей степени счастья: ее сентиментальные

ГЮСТАВ ФЛОБЕР 227

озерные мечты, ее детские грезы под напевы Ламарти-

на — все исполнилось: есть и вода, и лодка, и любовник,

и лодочник. В лодке обнаруживается шелковая лента.

Лодочник вспоминает какого-то весельчака — Адольфа,

Додольфа, — который недавно катался на лодке с при-

ятелями и дамами. Эмма вздрагивает.

Но понемногу ее жизнь, будто ветхие декорации,

начинает осыпаться и разваливаться. Начиная с четвер-

той главы третьей части поощряемая Флобером судьба

с изумительной тщательностью принимается за уничто-

жение Эммы. Если говорить о композиции, то тут

находится точка, где смыкаются искусство и наука.

Эмма ухитряется кое-как подпирать шаткую ложь об

уроках музыки в Руане; и так же готовые обрушиться

векселя Лере она на время подпирает новыми векселя-

ми. В сцене, которую можно назвать одним из случаев

контрапункта, Омэ требует, чтобы Леон развлекал его в

Руане в то самое время, когда Эмма ждет Леона в

гостинице, — эпизод гротескный и очень смешной,

напоминающий эпизод в соборе, с Омэ в роли приврат-

ника. Разгульный маскарад в Руане Эмме не в радость —

она понимает, до какого нечистоплотного общества она

опустилась. Однажды, вернувшись из города, она полу-

чает письменное уведомление, что все ее имущество

будет распродано, если в двадцать четыре часа не упла-

тить долг, составляющий теперь 8000 франков. Начина-

ется ее последнее путешествие, от одного человека к

другому в поисках денег. Все персонажи сходятся в

трагической кульминации. Сперва она пытается выиг-

рать время.

«— Заклинаю вас, господин Лере, еще хоть несколько

дней!

Она рыдала.
— Ну вот! Теперь слезы!

— Вы приводите меня в отчаяние!

— Подумаешь! — сказал Лере и запер
От Лере она едет в Руан, но теперь Леон хочет от нее

отделаться. Она даже предлагает ему украсть деньги у

 в конторе: «Адская смелость лучилась из ее горя-

щих глаз; веки сладострастно смежались, она подстре-

кала его взглядом. Леон почувствовал, что воля в нем

слабеет под немым воздействием этой женщины, тол-

228 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

кающей его на преступление». Его обещания оказыва-
ются пустым звуком, в назначенное время он не при-
ходит. «Он пожал ей руку, но пальцы ее оставались

неподвижны. У Эммы не было сил ни на какое чувство.

Пробило четыре часа, и, повинуясь привычке, она,

словно автомат, встала с места, чтобы ехать обратно в

Идя по Руану, она должна уступить дорогу вороной

лошади, которой правит виконт Вобьессар или кто-то

на него похожий. Она возвращается домой в том же
экипаже, что и Омэ, по дороге пережив опустошающую
встречу с отвратительным нищим слепцом. В Ионвиле
она обращается к нотариусу Гильомену, который пыта-
ется ее соблазнить.

«Забыв о своем халате, он полз к ней на коленях.
— Останьтесь! Умоляю вас! Я вас люблю!

Он схватил ее за талию.
Волна крови залила щеки г-жи Бовари. Лицо ее было

ужасно; она отскочила и крикнула:

— Вы бесстыдно пользуетесь моим отчаянием, ми-

лостивый государь! Я женщина несчастная, но не про-
дажная!

И вышла».

Затем она идет к

 а Флобер меняет позицию:

вместе с двумя женщинами мы наблюдаем сцену через
окно, не слыша ни слова.

«Сборщик, по-видимому, слушал и при этом так

таращил глаза, как будто ничего не понимал. Эмма все

говорила нежным, умоляющим тоном. Она придвину-

лась к нему; грудь ее волновалась; теперь оба молчали.

— Неужели она делает ему авансы? — сказала г-жа

Тюваш.

Бине покраснел до ушей. Эмма взяла его за руку.
— О, это уж слишком!

Тут она явно предложила ему нечто совершенно

ужасное, ибо сборщик налогов, — а ведь он был человек
храбрый, он бился при Бауцене и Люцене, он защищал

Париж от союзников и даже бьш

 представлен к крес-

ту,

 — вдруг, словно завидев змею, отскочил далеко

назад и закричал:

— Сударыня! Понимаете ли вы, что говорите?..