Файл: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с.pdf

ГЮСТАВ ФЛОБЕР 229

— Таких женщин надо просто сечь! — сказала г-жа

Тюваш».

Оттуда она идет передохнуть к Ролле, старой корми-

лице, и там, повоображав, как Леон все-таки явится с

деньгами, она «вдруг... вскрикнула и ударила себя по

лбу: словно молния в глухой ночи, пронизала ей душу

мысль о Родольфе. Он так добр, так деликатен, так

великодушен! Да, наконец, если он даже поколеблется

оказать ей эту услугу, она всегда может заставить его:

довольно одного взгляда, чтобы вновь вызвать в нем

погибшую любовь. И вот она пустилась в Ла-Юшетт, не

замечая, что теперь сама бежит предлагать себя, сделать

то, что недавно так возмущало ее, ни на секунду не видя

в этом бесчестья». Выдуманная ею для тщеславного

пошляка Родольфа история перекликается с реальным

происшествием в начале книги, когда бегство реального

нотариуса привело к смерти предшественницу Эммы,

первую госпожу Бовари. Ласки Родольфа обрываются

на ее мольбе дать взаймы три тысячи франков.

<"Ах, вот зачем она пришла!" — сразу побледнев,

подумал Родольф.

И очень спокойно ответил:
— У меня нет денег, сударыня.

Он не лгал. Будь у него деньги, он, конечно, дал

бы, хотя делать такие великолепные жесты вообще не

слишком приятно: ведь денежная просьба — это самое

расхолаживающее, самое опасное из всех испытаний

любви.

Несколько минут Эмма глядела на него молча.
— У тебя нет!..
Она несколько раз повторила:
— У тебя нет!.. Мне бы следовало избавить себя от

этого последнего унижения. Ты никогда не любил меня!

Ты не лучше других! <...>

— У меня нет денег! — отвечал Родольф с тем не-

поколебимым спокойствием, которым,

прикрывается сдержанный гнев.

Эмма вышла. <...> Земля под ногами была податли-

вее воды, борозды колыхались, как огромные бушую-

щие коричневые волны. Все мысли, все воспоминания,

какие только были в ней, вырвались сразу, словно

тысячи огней гигантского фейерверка. Она увидела

230 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

отца, кабинет Лере, комнату в гостинице «Булонь»,

другой пейзаж. Она сходила с ума, ей стало страшно, и

она кое-как заставила себя очнуться, — правда, не до

конца: она все не могла вспомнить причину своего

ужасного состояния — денежные дела. Она страдала

только от любви, она ощущала, как вся душа ее уходит

в это воспоминание — так умирающий чувствует в аго-

нии, что жизнь вытекает из него сквозь кровоточащую

рану. <...>

Потом в каком-то героическом порыве, почти ра-

достно, бегом спустилась с холма, миновала коровий

выгон, тропинку, дорогу, рынок — и очутилась перед

аптекой». Она выманивает у Жюстена ключ от каморки.

«Ключ повернулся в

 и Эмма двинулась прямо

к третьей полке, — так верно

 ее память, — схватила

синюю банку, вырвала из нее пробку, засунула руку

внутрь и, вынув горсть белого порошка, тут же приня-

лась глотать.

— Перестаньте! — закричал, бросаясь на нее, Жюс-

тен.

— Молчи! Придут...
Он был в отчаянии, он хотел звать на помощь.
— Не говори никому, а то за все ответит твой хозяин.

И, внезапно успокоившись, словно в безмятежном

сознании исполненного долга, она вернулась домой».

Ход ее агонии до самого конца описан с беспощад-

ными клиническими подробностями:

«И тотчас грудь ее задышала необычайно часто. Язык

весь высунулся изо рта; глаза закатились и потускнели,

как абажуры на гаснущих лампах; если бы не невероятно

быстрое движение ребер, сотрясавшихся в яростном

дыхании, словно душа вырывалась из тела скачками,

можно было бы подумать, что Эмма уже мертва. <...>

Бурнисьен снова начал молиться, наклонившись лицом

к краю смертного ложа, и длинные полы его черной

сутаны раскинулись по полу. Шарль стоял на коленях

по другую сторону кровати и тянулся к Эмме. Он

схватил ее за руки, сжимал их и содрогался при каждом

ударе ее сердца, словно отзываясь на толчки развали-

вающегося здания. Чем громче становился хрип, тем

быстрее священник читал молитвы; они сливались с

подавленными рыданиями Бовари, и порой все тонуло

ПОСТАВ ФЛОБЕР 231

в глухом рокоте латыни, гудевшей, как похоронный

Вдруг на улице послышался стук деревянных башма-

ков, зашуршала по камням палка и раздался голос,

хриплый, поющий голос:

Ах, летний жар волнует кровь,

Внушает девушке любовь...

Эмма приподнялась, словно гальванизированный труп;

волосы ее рассыпались, широко открытые глаза при-

стально глядели в одну точку.

Проворный серп блестит, трудясь,

И ниву зрелую срезает;

Наннета, низко наклонясь,

Колосья в поле собирает...

— Слепой! — вскрикнула Эмма и засмеялась диким,

бешеным, отчаянным смехом, — ей казалось, что она

видит отвратительное лицо урода, пугалом встающее в

вечном мраке.

Проказник-ветер крепко дул

И ей юбчонку завернул.

Судорога отбросила Эмму на подушки. Все придви-

нулись ближе. Ее не стало».

ЗАМЕТКИ

Гоголь назвал «Мертвые души» поэмой; роман Фло-

бера тоже поэма в прозе, но лучше построенная, с более

плотной и тонкой фактурой. Чтобы сразу окунуться в

суть дела, я прежде всего хочу обратить ваше внимание

на то, как Флобер употребляет предлог «и» после точки

с запятой. (Точку с запятой в английских переводах

иногда заменяют просто запятой, но мы вернем пра-

вильный знак на место.) Пара «точка с запятой — и»

232 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

следует за перечислением действий, состояний или
предметов; точка с запятой создает паузу, а «и» завер-

шает абзац, вводя ударный образ, живописную деталь —
описательную, поэтическую, меланхолическую или смеш-
ную. Это особенность флоберовского стиля.

В первое время после свадьбы: «[Шарль] не мог

удержаться, чтобы не трогать ежесекундно ее гребня,
колец, косынки; он то крепко и звонко целовал ее в
щеки, то легонько пробегал губами по всей ее голой

руке, от пальцев до плеча; и она, улыбаясь и слегка

досадуя, отталкивала его, как отгоняют надоевшего ре-

бенка».

В конце первой части Эмме наскучила замужняя

жизнь: «С тупым вниманием слушала она, как равно-

мерно дребезжал надтреснутый колокол. Кошка медлен-
но кралась по крыше, выгибая спину под бледными

лучами солнца. Ветер клубами вздымал пыль на дороге.

Иногда вдали выла собака; и колокол продолжал свой
монотонный звон, уносившийся в

После отъезда Леона в Париж Эмма открывает окно

и смотрит на тучи: «Скопляяясь на западе, в стороне
Руана, они быстро катились черными клубами и, словно
стрелы висевшего в облаках трофея, падали из-за них
на землю широкие лучи солнца; остальная часть неба
была покрыта фарфоровой белизной. Но вдруг тополя
согнулись под порывом ветра — и полил, застучал по
зеленым листьям дождь. Потом снова выглянуло солн-
це, закудахтали куры, захлопали крылышками в мокрых

кустах воробьи; и побежали по песку ручьи и понеслись
по ним розовые цветочки акаций».

Эмма лежит мертвая: «Голова Эммы была наклонена

к правому плечу. Приоткрытый угол рта черной дырою
выделялся на лице; большие закостенелые пальцы при-
гнуты к ладони; на ресницах появилась какая-то белая
пыль, а глаза уже застилало что-то мутное и клейкое,
похожее на тонкую паутинку. Приподнятое на груди
одеяло полого опускалось к коленям, а оттуда снова
поднималось к ступням; и Шарлю казалось, что Эмму
давит какая-то бесконечная тяжесть, какой-то неверо-
ятный груз».

ГЮСТАВ ФЛОБЕР 233

Другая сторона его стиля, следы которой видны и в

примерах употребления «и» после точки с запятой, —

любовь к тому, что можно бы назвать методом раз-

вертывания, к последовательному нанизыванию зри-
тельных подробностей, одной вещи вслед за другой, с
нарастанием той или иной эмоции. Хороший пример
есть в начале второй части, где вдоль постепенно раз-
вертывающегося пейзажа будто движется камера, при-
водя нас в Ионвиль: «От большой дороги в Буасьере
ответвляется проселок, отлого поднимается на холм Ле,
откуда видна вся долина. Речка делит ее как бы на две

области различного характера: налево идет сплошной

луг, направо — поля. Луг тянется под полукружием

низких холмов и позади соединяется с пастбищами

Брэ, к востоку же все шире идут мягко поднимающие-

ся поля, беспредельные нивы золотистой пшеницы.
Окаймленная травою текучая вода отделяет цвет полей
от цвета лугов светлой полоской, и, таким образом, все
вместе похоже на разостланный огромный плащ с зе-
леным бархатным воротником, обшитым серебряной
тесьмой.

Подъезжая к городу, путешественник видит впереди,

на самом горизонте, дубы Аргейльского леса и крутые
откосы Сен-Жана, сверху донизу изрезанные длинными
и неровными красноватыми бороздами. Это — следы

дождей, а кирпичные тона цветных жилок, испестрив-

ших серую массу горы, происходят от бесчисленных

железистых источников, которые текут из глубины ее в

окрестные поля».

Третья черта — свойственная скорее поэзии, чем

прозе, — это манера Флобера передавать эмоции или

душевные состояния обменом бессмысленными репли-

ками. У Шарля только что умерла жена, и Омэ состав-

ляет ему компанию.

«Омэ из приличия взял с этажерки графин и стал

поливать герань.

— Ах, спасибо, — сказал Шарль, — вы так до-

бры!

И умолк, задыхаясь под грузом воспоминаний, вы-

званных этим жестом аптекаря.