Файл: Том первыйГлава первая.pdf

лось бы, вычеркнул и уничтожил как ненужные. Много совершилось в мире заблуждений, которых бы, каза- лось, теперь не сделал и ребенок. Какие искривлен- ные, глухие, узкие, непроходимые, заносящие дале- ко в сторону дороги избирало человечество, стремясь достигнуть вечной истины, тогда как перед ним весь был открыт прямой путь, подобный пути, ведущему к великолепной храмине, назначенной царю в чертоги!
Всех других путей шире и роскошнее он, озаренный солнцем и освещенный всю ночь огнями, но мимо его в глухой темноте текли люди. И сколько раз уже на- веденные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели сре- ди бела дня попасть вновь в непроходимые захолу- стья, умели напустить вновь слепой туман друг дру- гу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, уме- ли-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога? Видит те- перь все ясно текущее поколение, дивится заблужде- ньям, смеется над неразумием своих предков, не зря,
что небесным огнем исчерчена сия летопись, что кри- чит в ней каждая буква, что отвсюду устремлен прон- зительный перст на него же, на него, на текущее по- коление; но смеется текущее поколение и самонаде- янно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над ко- торыми также потом посмеются потомки.

Чичиков ничего обо всем этом не знал совершенно.
Как нарочно, в то время он получил легкую простуду
– флюс и небольшое воспаление в горле, в раздаче которых чрезвычайно щедр климат многих наших гу- бернских городов. Чтобы не прекратилась, боже со- храни, как-нибудь жизнь без потомков, он решился лучше посидеть денька три в комнате. В продолжение сих дней он полоскал беспрестанно горло молоком с фигой, которую потом съедал, и носил привязанную к щеке подушечку из ромашки и камфары. Желая чем- нибудь занять время, он сделал несколько новых и по- дробных списков всем накупленным крестьянам, про- читал даже какой-то том герцогини Лавальер,
77
отыс- кавшийся в чемодане, пересмотрел в ларце разные находившиеся там предметы и записочки, кое-что пе- речел и в другой раз, и все это прискучило ему силь- но. Никак не мог он понять, что бы значило, что ни один из городских чиновников не приехал к нему хоть бы раз наведаться о здоровье, тогда как еще недавно то и дело стояли перед гостиницей дрожки – то почт- мейстерские, то прокурорские, то председательские.
Он пожимал только плечами, ходя по комнате. Нако- нец почувствовал он себя лучше и обрадовался бог знает как, когда увидел возможность выйти на свежий
77
«Герцогиня Лавальер» – роман французской писательницы С. Жан- лис (1746–1830).

воздух. Не откладывая, принялся он немедленно за туалет, отпер свою шкатулку, налил в стакан горячей воды, вынул щетку и мыло и расположился бриться,
чему, впрочем, давно была пора и время, потому что,
пощупав бороду рукою и взглянув в зеркало, он уже произнес: «Эк какие пошли писать леса!» И в самом деле, леса не леса, а по всей щеке и подбородку вы- сыпал довольно густой посев. Выбрившись, принялся он за одеванье живо и скоро, так что чуть не выпрыг- нул из панталон. Наконец он был одет, вспрыснут оде- колоном и, закутанный потеплее, выбрался на улицу,
завязавши из предосторожности щеку. Выход его, как всякого выздоровевшего человека, был точно празд- ничный. Все, что ни попадалось ему, приняло вид сме- ющийся: и домы, и проходившие мужики, довольно,
впрочем, сурьезные, из которых иной уже успел съез- дить своего брата в ухо. Первый визит он намерен был сделать губернатору. Дорогою много приходило ему всяких мыслей на ум; вертелась в голове блон- динка, воображенье начало даже слегка шалить, и он уже сам стал немного шутить и подсмеиваться над собою. В таком духе очутился он перед губернатор- ским подъездом. Уже стал он было в сенях поспешно сбрасывать с себя шинель, как швейцар поразил его совершенно неожиданными словами:
– Не приказано принимать!

– Как, что ты, ты, видно, не узнал меня? Ты всмот- рись хорошенько в лицо! – говорил ему Чичиков.
– Как не узнать, ведь я вас не впервой вижу, – ска- зал швейцар. – Да вас-то именно одних и не велено пускать, других всех можно.
– Вот тебе на! отчего? почему?
– Такой приказ, так уж, видно, следует, – сказал швейцар и прибавил к тому слово: «да». После чего стал перед ним совершенно непринужденно, не со- храняя того ласкового вида, с каким прежде торопил- ся снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца,
так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
«Непонятно!» – подумал про себя Чичиков и отпра- вился тут же к председателю палаты, но председа- тель палаты так смутился, увидя его, что не мог свя- зать двух слов, и наговорил такую дрянь, что даже им обоим сделалось совестно. Уходя от него, как ни ста- рался Чичиков изъяснить дорогою и добраться, что такое разумел председатель и насчет чего могли от- носиться слова его, но ничего не мог понять. Потом зашел к другим: к полицеймейстеру, к вице-губерна- тору, к почтмейстеру, но все или не приняли его, или приняли так странно, такой принужденный и непонят- ный вели разговор, так растерялись, и такая вышла бестолковщина изо всего, что он усомнился в здоро-

вье их мозга. Попробовал было еще зайти кое к кому,
чтобы узнать, по крайней мере, причину, и не добрал- ся никакой причины. Как полусонный, бродил он без цели по городу, не будучи в состоянии решить, он ли сошел с ума, чиновники ли потеряли голову, во сне ли все это делается или наяву заварилась дурь почище сна. Поздно уже, почти в сумерки, возвратился он к се- бе в гостиницу, из которой было вышел в таком хоро- шем расположении духа, и от скуки велел подать се- бе чаю. В задумчивости и в каком-то бессмысленном рассуждении о странности положения своего стал он разливать чай, как вдруг отворилась дверь его комна- ты и предстал Ноздрев никак неожиданным образом.
– Вот говорит пословица: «Для друга семь верст не околица!» – говорил он, снимая картуз. – Прохожу ми- мо, вижу свет в окне, дай, думаю себе, зайду, верно,
не спит. А! вот хорошо, что у тебя на столе чай, выпью с удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя труб- ка?
– Да ведь я не курю трубки, – сказал сухо Чичиков.
– Пустое, будто я не знаю, что ты куряка. Эй! как,
бишь, зовут твоего человека? Эй, Вахрамей, послу- шай!
– Да не Вахрамей, а Петрушка.

– Как же? да у тебя ведь прежде был Вахрамей.
– Никакого не было у меня Вахрамея.
– Да, точно, это у Деребина Вахрамей. Вообрази,
Деребину какое счастье: тетка его поссорилась с сы- ном за то, что женился на крепостной, и теперь за- писала ему все именье. Я думаю себе, вот если бы эдакую тетку иметь для дальнейших! Да что ты, брат,
так отдалился от всех, нигде не бываешь? Конечно, я знаю, что ты занят иногда учеными предметами, лю- бишь читать (уж почему Ноздрев заключил, что герой наш занимается учеными предметами и любит почи- тать, этого, признаемся, мы никак не можем сказать,
а Чичиков и того менее). Ах, брат Чичиков, если бы ты только увидал… вот уж, точно, была бы пища тво- ему сатирическому уму (почему у Чичикова был сати- рический ум, это тоже неизвестно). Вообрази, брат, у купца Лихачева играли в горку, вот уж где смех был!
Перепендев, который был со мною: «Вот, говорит, ес- ли бы теперь Чичиков, уж вот бы ему точно!..» (между тем Чичиков отроду не знал никакого Перепендева).
А ведь признайся, брат, ведь ты, право, преподло по- ступил тогда со мною, помнишь, как играли в шашки,
ведь я выиграл… Да, брат, ты просто поддедюлил ме- ня. Но ведь я, черт меня знает, никак не могу сердить- ся. Намедни с председателем… Ах, да! я ведь тебе должен сказать, что в городе все против тебя; они ду-

мают, что ты делаешь фальшивые бумажки, пристали ко мне, да я за тебя горой, наговорил им, что с тобой учился и отца знал; ну и, уж нечего говорить, слил им пулю порядочную.
– Я делаю фальшивые бумажки? – вскрикнул Чичи- ков, приподнявшись со стула.
– Зачем ты, однако ж, так напугал их? – продолжал
Ноздрев. – Они, черт знает, с ума сошли со страху: на- рядили тебя в разбойники и в шпионы… А прокурор с испугу умер, завтра будет погребение. Ты не будешь?
Они, сказать правду, боятся нового генерал-губерна- тора, чтобы из-за тебя чего-нибудь не вышло; а я на- счет генерал-губернатора такого мнения, что если он подымет нос и заважничает, то с дворянством реши- тельно ничего не сделает. Дворянство требует раду- шия, не правда ли? Конечно, можно запрятаться к се- бе в кабинет и не дать ни одного бала, да ведь этим что ж? Ведь этим ничего не выиграешь. А ведь ты, од- нако ж, Чичиков, рискованное дело затеял.
– Какое рискованное дело? – спросил беспокойно
Чичиков.
– Да увезти губернаторскую дочку. Я, признаюсь,
ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз, как только увидел вас вместе на бале, ну уж, думаю себе, Чичи- ков, верно, недаром… Впрочем, напрасно ты сделал такой выбор, я ничего в ней не нахожу хорошего. А

есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь,
так вот уж девушка! можно сказать: чудо коленкор!
– Да что ты, что ты путаешь? Как увезти губернатор- скую дочку, что ты? – говорил Чичиков, выпуча глаза.
– Ну, полно, брат, экой скрытный человек! Я, при- знаюсь, к тебе с тем пришел: изволь, я готов тебе по- могать. Так и быть: подержу венец тебе, коляска и пе- ременные лошади будут мои, только с уговором: ты должен мне дать три тысячи взаймы. Нужны, брат,
хоть зарежь!
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться,
не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть про- курора, которой причиною будто бы он, приезд гене- рал-губернатора – все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, – подумал он сам в себе, – так мешкать более нечего, нужно отсюда уби- раться поскорей».
Он постарался сбыть поскорее Ноздрева, призвал к себе тот же час Селифана и велел ему быть го- товым на заре, с тем чтобы завтра же в шесть ча- сов утра выехать из города непременно, чтобы все было пересмотрено, бричка подмазана и прочее, и прочее. Селифан произнес: «Слушаю, Павел Ивано- вич!» – и остановился, однако ж, несколько време-

ни у дверей, не двигаясь с места. Барин тут же ве- лел Петрушке выдвинуть из-под кровати чемодан, по- крывшийся уже порядочно пылью, и принялся укла- дывать вместе с ним, без большого разбора, чулки,
рубашки, белье мытое и немытое, сапожные колодки,
календарь… Все это укладывалось как попало; он хо- тел непременно быть готовым с вечера, чтобы назав- тра не могло случиться никакой задержки. Селифан,
постоявши минуты две у дверей, наконец очень мед- ленно вышел из комнаты. Медленно, как только мож- но вообразить себе медленно, спускался он с лестни- цы, отпечатывая своими мокрыми сапогами следы по сходившим вниз избитым ступеням, и долго почесы- вал у себя рукою в затылке. Что означало это почесы- ванье? и что вообще оно значит? Досада ли на то, что вот не удалась задуманная назавтра сходка с своим братом в неприглядном тулупе, опоясанном кушаком,
где-нибудь во царевом кабаке, или уже завязалась в новом месте какая зазнобушка сердечная и приходит- ся оставлять вечернее стоянье у ворот и политичное держанье за белы ручки в тот час, как нахлобучива- ются на город сумерки, детина в красной рубахе брен- чит на балалайке перед дворовой челядью и плетет тихие речи разночинный отработавшийся народ? Или просто жаль оставлять отогретое уже место на люд- ской кухне под тулупом, близ печи, да щей с город-

ским мягким пирогом, с тем чтобы вновь тащиться под дождь, и слякоть, и всякую дорожную невзгоду? Бог весть, не угадаешь. Многое разное значит у русского народа почесыванье в затылке.