ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 23.11.2023
Просмотров: 2038
Скачиваний: 1
ВНИМАНИЕ! Если данный файл нарушает Ваши авторские права, то обязательно сообщите нам.
Глава одиннадцатаяНичто, однако же, не случилось так, как предпола- гал Чичиков. Во-первых, проснулся он позже, нежели думал, – это была первая неприятность. Вставши, он послал тот же час узнать, заложена ли бричка и все ли готово; но донесли, что бричка еще была не заложе- на и ничего не было готово. Это была вторая непри- ятность. Он рассердился, приготовился даже задать что-то вроде потасовки приятелю нашему Селифану и ожидал только с нетерпением, какую тот с своей сто- роны приведет причину в оправдание. Скоро Сели- фан показался в дверях, и барин имел удовольствие услышать те же самые речи, какие обыкновенно слы- шатся от прислуги в таком случае, когда нужно скоро ехать.– Да ведь, Павел Иванович, нужно будет лошадей ковать.– Ах ты чушка! чурбан! а прежде зачем об этом не сказал? Не было разве времени?– Да время-то было… Да вот и колесо тоже, Па- вел Иванович, шину нужно будет совсем перетянуть,потому что теперь дорога ухабиста, шибень78 такой везде пошел… Да если позволите доложить: перед у78Шибень – выбоины.
брички совсем расшатался, так что она, может быть,
и двух станций не сделает.
– Подлец ты! – вскрикнул Чичиков, всплеснув рука- ми, и подошел к нему так близко, что Селифан из бо- язни, чтобы не получить от барина подарка, попятил- ся несколько назад и посторонился. – Убить ты ме- ня собрался? а? зарезать меня хочешь? На большой дороге меня собрался зарезать, разбойник, чушка ты проклятый, страшилище морское! а? а? Три недели сидели на месте, а? Хоть бы заикнулся, беспутный, –
а вот теперь к последнему часу и пригнал! когда уж почти начеку: сесть бы да и ехать, а? а ты вот тут-то и напакостил, а? а? Ведь ты знал это прежде? ведь ты знал это, а? а? Отвечай. Знал? А?
– Знал, – отвечал Селифан, потупивши голову.
– Ну так зачем же тогда не сказал, а?
На этот вопрос Селифан ничего не отвечал, но, по- тупивши голову, казалось, говорил сам себе: «Вишь ты, как оно мудрено случилось; и знал ведь, да не ска- зал!»
– А вот теперь ступай приведи кузнеца, да чтоб в два часа все было сделано. Слышишь? непременно в два часа, а если не будет, так я тебя, я тебя… в рог согну и узлом завяжу! – Герой наш был сильно рас- сержен.
Селифан оборотился было к дверям, с тем чтоб ид-
и двух станций не сделает.
– Подлец ты! – вскрикнул Чичиков, всплеснув рука- ми, и подошел к нему так близко, что Селифан из бо- язни, чтобы не получить от барина подарка, попятил- ся несколько назад и посторонился. – Убить ты ме- ня собрался? а? зарезать меня хочешь? На большой дороге меня собрался зарезать, разбойник, чушка ты проклятый, страшилище морское! а? а? Три недели сидели на месте, а? Хоть бы заикнулся, беспутный, –
а вот теперь к последнему часу и пригнал! когда уж почти начеку: сесть бы да и ехать, а? а ты вот тут-то и напакостил, а? а? Ведь ты знал это прежде? ведь ты знал это, а? а? Отвечай. Знал? А?
– Знал, – отвечал Селифан, потупивши голову.
– Ну так зачем же тогда не сказал, а?
На этот вопрос Селифан ничего не отвечал, но, по- тупивши голову, казалось, говорил сам себе: «Вишь ты, как оно мудрено случилось; и знал ведь, да не ска- зал!»
– А вот теперь ступай приведи кузнеца, да чтоб в два часа все было сделано. Слышишь? непременно в два часа, а если не будет, так я тебя, я тебя… в рог согну и узлом завяжу! – Герой наш был сильно рас- сержен.
Селифан оборотился было к дверям, с тем чтоб ид-
ти выполнить приказание, но остановился и сказал:
– Да еще, сударь, чубарого коня, право, хоть бы продать, потому что он, Павел Иванович, совсем под- лец; он такой конь, просто не приведи бог, только по- меха.
– Да! вот пойду, побегу на рынок продавать!
– Ей-богу, Павел Иванович, он только что на вид ка- зистый, а на деле самый лукавый конь; такого коня нигде…
– Дурак! когда захочу продать, так продам. Еще пу- стился в рассужденья! Вот посмотрю я: если ты мне не приведешь сейчас кузнецов да в два часа не будет все готово, так я тебе такую дам потасовку… сам на себе лица не увидишь! Пошел! ступай!
Селифан вышел.
Чичиков сделался совершенно не в духе и швырнул на пол саблю, которая ездила с ним в дороге для вну- шения надлежащего страха кому следует. Около чет- верти часа с лишком провозился он с кузнецами, по- камест сладил, потому что кузнецы, как водится, были отъявленные подлецы и, смекнув, что работа нужна к спеху, заломили ровно вшестеро. Как он ни горячился,
называл их мошенниками, разбойниками, грабителя- ми проезжающих, намекнул даже на Страшный суд,
но кузнецов ничем не пронял: они совершенно выдер- жали характер – не только не отступились от цены, но
– Да еще, сударь, чубарого коня, право, хоть бы продать, потому что он, Павел Иванович, совсем под- лец; он такой конь, просто не приведи бог, только по- меха.
– Да! вот пойду, побегу на рынок продавать!
– Ей-богу, Павел Иванович, он только что на вид ка- зистый, а на деле самый лукавый конь; такого коня нигде…
– Дурак! когда захочу продать, так продам. Еще пу- стился в рассужденья! Вот посмотрю я: если ты мне не приведешь сейчас кузнецов да в два часа не будет все готово, так я тебе такую дам потасовку… сам на себе лица не увидишь! Пошел! ступай!
Селифан вышел.
Чичиков сделался совершенно не в духе и швырнул на пол саблю, которая ездила с ним в дороге для вну- шения надлежащего страха кому следует. Около чет- верти часа с лишком провозился он с кузнецами, по- камест сладил, потому что кузнецы, как водится, были отъявленные подлецы и, смекнув, что работа нужна к спеху, заломили ровно вшестеро. Как он ни горячился,
называл их мошенниками, разбойниками, грабителя- ми проезжающих, намекнул даже на Страшный суд,
но кузнецов ничем не пронял: они совершенно выдер- жали характер – не только не отступились от цены, но
даже провозились за работой вместо двух часов це- лых пять с половиною. В продолжение этого време- ни он имел удовольствие испытать приятные минуты,
известные всякому путешественнику, когда в чемода- не все уложено и в комнате валяются только вере- вочки, бумажки да разный сор, когда человек не при- надлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте, видит из окна проходящих плетущихся людей, толкующих об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу, что еще более растравля- ет нерасположение духа бедного неедущего путеше- ственника. Все, что ни есть, все, что ни видит он: и лавчонка против его окон, и голова старухи, живущей в супротивном доме, подходящей к окну с коротень- кими занавесками, – все ему гадко, однако же он не отходит от окна. Стоит, то позабываясь, то обращая вновь какое-то притупленное внимание на все, что перед ним движется и не движется, и душит с доса- ды какую-нибудь муху, которая в это время жужжит и бьется об стекло под его пальцем. Но всему быва- ет конец, и желанная минута настала: все было гото- во, перед у брички как следует был налажен, колесо было обтянуто новою шиною, кони приведены с водо- поя, и разбойники кузнецы отправились, пересчитав полученные целковые и пожелав благополучия. Нако-
известные всякому путешественнику, когда в чемода- не все уложено и в комнате валяются только вере- вочки, бумажки да разный сор, когда человек не при- надлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте, видит из окна проходящих плетущихся людей, толкующих об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу, что еще более растравля- ет нерасположение духа бедного неедущего путеше- ственника. Все, что ни есть, все, что ни видит он: и лавчонка против его окон, и голова старухи, живущей в супротивном доме, подходящей к окну с коротень- кими занавесками, – все ему гадко, однако же он не отходит от окна. Стоит, то позабываясь, то обращая вновь какое-то притупленное внимание на все, что перед ним движется и не движется, и душит с доса- ды какую-нибудь муху, которая в это время жужжит и бьется об стекло под его пальцем. Но всему быва- ет конец, и желанная минута настала: все было гото- во, перед у брички как следует был налажен, колесо было обтянуто новою шиною, кони приведены с водо- поя, и разбойники кузнецы отправились, пересчитав полученные целковые и пожелав благополучия. Нако-
нец и бричка была заложена, и два горячие калача,
только что купленные, положены туда, и Селифан уже засунул кое-что для себя в карман, бывший у кучер- ских козел, и сам герой наконец, при взмахивании кар- тузом полового, стоявшего в том же демикотоновом сюртуке, при трактирных и чужих лакеях и кучерах,
собравшихся позевать, как выезжает чужой барин, и при всяких других обстоятельствах, сопровождающих выезд, сел в экипаж, – и бричка, в которой ездят хо- лостяки, которая так долго застоялась в городе и так,
может быть, надоела читателю, наконец выехала из ворот гостиницы. «Слава те, Господи!» – подумал Чи- чиков и перекрестился. Селифан хлыснул кнутом; к нему подсел сперва повисевший несколько времени на подножке Петрушка, и герой наш, усевшись получ- ше на грузинском коврике, заложил за спину себе ко- жаную подушку, притиснул два горячие калача, и эки- паж пошел опять подплясывать и покачиваться бла- годаря мостовой, которая, как известно, имела под- кидывающую силу. С каким-то неопределенным чув- ством глядел он на домы, стены, забор и улицы, ко- торые также с своей стороны, как будто подскакивая,
медленно уходили назад и которые, бог знает, суди- ла ли ему участь увидеть еще когда-либо в продолже- ние своей жизни. При повороте в одну из улиц бричка должна была остановиться, потому что во всю длину
только что купленные, положены туда, и Селифан уже засунул кое-что для себя в карман, бывший у кучер- ских козел, и сам герой наконец, при взмахивании кар- тузом полового, стоявшего в том же демикотоновом сюртуке, при трактирных и чужих лакеях и кучерах,
собравшихся позевать, как выезжает чужой барин, и при всяких других обстоятельствах, сопровождающих выезд, сел в экипаж, – и бричка, в которой ездят хо- лостяки, которая так долго застоялась в городе и так,
может быть, надоела читателю, наконец выехала из ворот гостиницы. «Слава те, Господи!» – подумал Чи- чиков и перекрестился. Селифан хлыснул кнутом; к нему подсел сперва повисевший несколько времени на подножке Петрушка, и герой наш, усевшись получ- ше на грузинском коврике, заложил за спину себе ко- жаную подушку, притиснул два горячие калача, и эки- паж пошел опять подплясывать и покачиваться бла- годаря мостовой, которая, как известно, имела под- кидывающую силу. С каким-то неопределенным чув- ством глядел он на домы, стены, забор и улицы, ко- торые также с своей стороны, как будто подскакивая,
медленно уходили назад и которые, бог знает, суди- ла ли ему участь увидеть еще когда-либо в продолже- ние своей жизни. При повороте в одну из улиц бричка должна была остановиться, потому что во всю длину
ее проходила бесконечная погребальная процессия.
Чичиков, высунувшись, велел Петрушке спросить, ко- го хоронят, и узнал, что хоронят прокурора. Исполнен- ный неприятных ощущений, он тот же час спрятался в угол, закрыл себя кожею и задернул занавески. В это время, когда экипаж был таким образом остановлен,
Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рас- сматривали, кто, как, в чем и на чем ехал, считая чис- лом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин,
приказавши им не признаваться и не кланяться нико- му из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных за- навесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чинов- ники. Он начал было побаиваться, чтобы не узнали его экипажа, но им было не до того. Они даже не заня- лись разными житейскими разговорами, какие обык- новенно ведут между собою провожающие покойни- ка. Все мысли их были сосредоточены в это время в самих себе: они думали, каков-то будет новый гене- рал-губернатор, как возьмется за дело и как примет их. За чиновниками, шедшими пешком, следовали ка- реты, из которых выглядывали дамы в траурных чеп- цах. По движениям губ и рук их видно было, что они были заняты живым разговором; может быть, они то- же говорили о приезде нового генерал-губернатора и делали предположения насчет балов, какие он даст,
Чичиков, высунувшись, велел Петрушке спросить, ко- го хоронят, и узнал, что хоронят прокурора. Исполнен- ный неприятных ощущений, он тот же час спрятался в угол, закрыл себя кожею и задернул занавески. В это время, когда экипаж был таким образом остановлен,
Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рас- сматривали, кто, как, в чем и на чем ехал, считая чис- лом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин,
приказавши им не признаваться и не кланяться нико- му из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных за- навесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чинов- ники. Он начал было побаиваться, чтобы не узнали его экипажа, но им было не до того. Они даже не заня- лись разными житейскими разговорами, какие обык- новенно ведут между собою провожающие покойни- ка. Все мысли их были сосредоточены в это время в самих себе: они думали, каков-то будет новый гене- рал-губернатор, как возьмется за дело и как примет их. За чиновниками, шедшими пешком, следовали ка- реты, из которых выглядывали дамы в траурных чеп- цах. По движениям губ и рук их видно было, что они были заняты живым разговором; может быть, они то- же говорили о приезде нового генерал-губернатора и делали предположения насчет балов, какие он даст,
и хлопотали о вечных своих фестончиках и нашивоч- ках. Наконец за каретами следовало несколько пу- стых дрожек, вытянувшихся гуськом, наконец и ничего уже не осталось, и герой наш мог ехать. Открывши ко- жаные занавески, он вздохнул, произнесши от души:
«Вот, прокурор! жил, жил, а потом и умер! И вот напе- чатают в газетах, что скончался, к прискорбию подчи- ненных и всего человечества, почтенный гражданин,
редкий отец, примерный супруг, и много напишут вся- кой всячины; прибавят, пожалуй, что был сопровож- даем плачем вдов и сирот; а ведь если разобрать хо- рошенько дело, так на поверку у тебя всего только и было, что густые брови». Тут он приказал Селифану ехать поскорее и между тем подумал про себя: «Это,
однако ж, хорошо, что встретились похороны; говорят,
значит счастие, если встретишь покойника».
Бричка между тем поворотила в более пустынные улицы; скоро потянулись одни длинные деревянные заборы, предвещавшие конец города. Вот уже и мо- стовая кончилась, и шлагбаум, и город назади, и ни- чего нет, и опять в дороге. И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, стан- ционные смотрители, колодцы, обозы, серые дерев- ни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяи- ном, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пе- шеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот
«Вот, прокурор! жил, жил, а потом и умер! И вот напе- чатают в газетах, что скончался, к прискорбию подчи- ненных и всего человечества, почтенный гражданин,
редкий отец, примерный супруг, и много напишут вся- кой всячины; прибавят, пожалуй, что был сопровож- даем плачем вдов и сирот; а ведь если разобрать хо- рошенько дело, так на поверку у тебя всего только и было, что густые брови». Тут он приказал Селифану ехать поскорее и между тем подумал про себя: «Это,
однако ж, хорошо, что встретились похороны; говорят,
значит счастие, если встретишь покойника».
Бричка между тем поворотила в более пустынные улицы; скоро потянулись одни длинные деревянные заборы, предвещавшие конец города. Вот уже и мо- стовая кончилась, и шлагбаум, и город назади, и ни- чего нет, и опять в дороге. И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, стан- ционные смотрители, колодцы, обозы, серые дерев- ни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяи- ном, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пе- шеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот
верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянны- ми лавчонками, мучными бочками, лаптями, калача- ми и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и по ту сторону и по другую,
помещичьи рыдваны,
79
солдат верхом на лошади, ве- зущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подпи- сью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, жел- тые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхуш- ки в тумане, пропадающий далече колокольный звон,
вороны как мухи и горизонт без конца… Русь! Русь!
вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не раз- веселят, не испугают взоров дерзкие дива природы,
венчанные дерзкими дивами искусства, города с мно- гооконными высокими дворцами, вросшими в утесы,
картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шу- ме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные арки, опутан- ные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вда- ли вечные линии сияющих гор, несущихся в серебря- ные ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно все в
79
Рыдван – в старину: большая дорожная карета.
помещичьи рыдваны,
79
солдат верхом на лошади, ве- зущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подпи- сью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, жел- тые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхуш- ки в тумане, пропадающий далече колокольный звон,
вороны как мухи и горизонт без конца… Русь! Русь!
вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не раз- веселят, не испугают взоров дерзкие дива природы,
венчанные дерзкими дивами искусства, города с мно- гооконными высокими дворцами, вросшими в утесы,
картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шу- ме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные арки, опутан- ные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вда- ли вечные линии сияющих гор, несущихся в серебря- ные ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно все в
79
Рыдван – в старину: большая дорожная карета.
тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремят- ся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таит- ся между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. И еще, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако, тяжелое гря- дущими дождями, и онемела мысль пред твоим про- странством. Что пророчит сей необъятный простор?
Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мыс- ли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть бога- тырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство,
страшною силою отразясь во глубине моей; неесте- ственной властью осветились мои очи: у! какая свер- кающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..
– Держи, держи, дурак! – кричал Чичиков Селифа- ну.
– Вот я тебя палашом! – кричал скакавший на-
Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мыс- ли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть бога- тырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство,
страшною силою отразясь во глубине моей; неесте- ственной властью осветились мои очи: у! какая свер- кающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..
– Держи, держи, дурак! – кричал Чичиков Селифа- ну.
– Вот я тебя палашом! – кричал скакавший на-
встречу фельдъегерь с усами в аршин. – Не видишь,
леший дери твою душу: казенный экипаж! – И, как при- зрак, исчезнула с громом и пылью тройка.
Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в слове: дорога! и как чудна она сама, эта дорога: яс- ный день, осенние листья, холодный воздух… покреп- че в дорожную шинель, шапку на уши, тесней и уют- ней прижмемся к углу! В последний раз пробежавшая дрожь прохватила члены, и уже сменила ее приятная теплота. Кони мчатся… как соблазнительно крадется дремота и смежаются очи, и уже сквозь сон слышатся и «Не белы снеги», и сап лошадей, и шум колес, и уже храпишь, прижавши к углу своего соседа. Проснулся:
пять станций убежало назад; луна, неведомый город,
церкви с старинными деревянными куполами и чер- неющими остроконечьями, темные бревенчатые и бе- лые каменные дома. Сияние месяца там и там: буд- то белые полотняные платки развешались по стенам,
по мостовой, по улицам; косяками пересекают их чер- ные, как уголь, тени; подобно сверкающему металлу блистают вкось озаренные деревянные крыши, и ни- где ни души – все спит. Один-одинешенек, разве где- нибудь в окошке брезжит огонек: мещанин ли город- ской тачает свою пару сапогов, пекарь ли возится в печурке – что до них? А ночь! небесные силы! какая ночь совершается в вышине! А воздух, а небо, дале-
леший дери твою душу: казенный экипаж! – И, как при- зрак, исчезнула с громом и пылью тройка.
Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в слове: дорога! и как чудна она сама, эта дорога: яс- ный день, осенние листья, холодный воздух… покреп- че в дорожную шинель, шапку на уши, тесней и уют- ней прижмемся к углу! В последний раз пробежавшая дрожь прохватила члены, и уже сменила ее приятная теплота. Кони мчатся… как соблазнительно крадется дремота и смежаются очи, и уже сквозь сон слышатся и «Не белы снеги», и сап лошадей, и шум колес, и уже храпишь, прижавши к углу своего соседа. Проснулся:
пять станций убежало назад; луна, неведомый город,
церкви с старинными деревянными куполами и чер- неющими остроконечьями, темные бревенчатые и бе- лые каменные дома. Сияние месяца там и там: буд- то белые полотняные платки развешались по стенам,
по мостовой, по улицам; косяками пересекают их чер- ные, как уголь, тени; подобно сверкающему металлу блистают вкось озаренные деревянные крыши, и ни- где ни души – все спит. Один-одинешенек, разве где- нибудь в окошке брезжит огонек: мещанин ли город- ской тачает свою пару сапогов, пекарь ли возится в печурке – что до них? А ночь! небесные силы! какая ночь совершается в вышине! А воздух, а небо, дале-
кое, высокое, там, в недоступной глубине своей, так необъятно, звучно и ясно раскинувшееся!.. Но дышит свежо в самые очи холодное ночное дыхание и убаю- кивает тебя, и вот уже дремлешь, и забываешься, и храпишь, и ворочается сердито, почувствовав на себе тяжесть, бедный, притиснутый в углу сосед. Проснул- ся – и уже опять перед тобою поля и степи, нигде ничего – везде пустырь, все открыто. Верста с циф- рой летит тебе в очи; занимается утро; на побелев- шем холодном небосклоне золотая бледная полоса;
свежее и жестче становится ветер: покрепче в теплую шинель!.. какой славный холод! какой чудный, вновь обнимающий тебя сон! Толчок – и опять проснулся. На вершине неба солнце. «Полегче! легче!» – слышится голос, телега спускается с кручи: внизу плотина ши- рокая и широкий ясный пруд, сияющий, как медное дно, перед солнцем; деревня, избы рассыпались на косогоре; как звезда, блестит в стороне крест сель- ской церкви; болтовня мужиков и невыносимый аппе- тит в желудке… Боже! как ты хороша подчас, далекая,
далекая дорога! Сколько раз, как погибающий и тону- щий, я хватался за тебя, и ты всякий раз меня велико- душно выносила и спасала! А сколько родилось в те- бе чудных замыслов, поэтических грез, сколько пере- чувствовалось дивных впечатлений!.. Но и друг наш
Чичиков чувствовал в это время не вовсе прозаиче-
свежее и жестче становится ветер: покрепче в теплую шинель!.. какой славный холод! какой чудный, вновь обнимающий тебя сон! Толчок – и опять проснулся. На вершине неба солнце. «Полегче! легче!» – слышится голос, телега спускается с кручи: внизу плотина ши- рокая и широкий ясный пруд, сияющий, как медное дно, перед солнцем; деревня, избы рассыпались на косогоре; как звезда, блестит в стороне крест сель- ской церкви; болтовня мужиков и невыносимый аппе- тит в желудке… Боже! как ты хороша подчас, далекая,
далекая дорога! Сколько раз, как погибающий и тону- щий, я хватался за тебя, и ты всякий раз меня велико- душно выносила и спасала! А сколько родилось в те- бе чудных замыслов, поэтических грез, сколько пере- чувствовалось дивных впечатлений!.. Но и друг наш
Чичиков чувствовал в это время не вовсе прозаиче-