ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 23.11.2023
Просмотров: 2035
Скачиваний: 1
ВНИМАНИЕ! Если данный файл нарушает Ваши авторские права, то обязательно сообщите нам.
правляется, по поручению генерала Бетрищева, к родственникам его,
для извещения о помолвке дочери, и едет к одному из этих родствен- ников, полковнику Кошкареву».
для извещения о помолвке дочери, и едет к одному из этих родствен- ников, полковнику Кошкареву».
1 ... 10 11 12 13 14 15 16 17 18
Глава третья«Нет, я не так, – говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей и пространств, – нет, я не так распоряжусь. Как только, даст Бог, все покончу бла- гополучно и сделаюсь действительно состоятельным,зажиточным человеком, я поступлю тогда совсем ина- че: будет у меня и повар, и дом, как полная чаша, но будет и хозяйственная часть в порядке. Концы сведут- ся с концами, да понемножку всякий год будет откла- дываться сумма и для потомства, если только Бог по- шлет жене плодородье…» – Эй ты – дурачина!Селифан и Петрушка оглянулись оба с козел.– А куда ты едешь?– Да так изволили приказывать, Павел Иванович, –к полковнику Кошкареву, – сказал Селифан.– А дорогу расспросил?– Я, Павел Иванович, изволите видеть, так как все хлопотал около коляски, так оно-с… генеральского ко- нюха только видел… А Петрушка расспрашивал у ку- чера.– Вот и дурак! На Петрушку, сказано, не полагаться:Петрушка бревно.– Ведь тут не мудрость какая, – сказал Петруш- ка, глядя искоса, – окроме того, что, спустясь с горы,
взять попрямей, ничего больше и нет.
– А ты, окроме сивухи, ничего больше, чай, и в рот не брал? Чай, и теперь налимонился?
Увидя, что речь повернула вона в какую сторону,
Петрушка закрутил только носом. Хотел он было ска- зать, что даже и не пробовал, да уж как-то и самому стало стыдно.
– В коляске-с хорошо-с ехать, – сказал Селифан,
оборотившись.
– Что?
– Говорю, Павел Иванович, что в коляске-де вашей милости хорошо-с ехать, получше-с, как в бричке – не трясет.
– Пошел, пошел! Тебя ведь не спрашивают об этом.
Селифан хлыснул слегка бичом по крутым бокам лошадей и поворотил речь к Петрушке:
– Слышь, мужика Кошкарев барин одел, говорят,
как немца: поодаль и не распознаешь, – выступает по- журавлиному, как немец. И на бабе не то чтобы пла- ток, как бывает, пирогом или кокошник на голове, а немецкий капор такой, как немки ходят, знашь, в капо- рах, – так капор называется, знашь, капор. Немецкий такой капор.
– А тебя как бы нарядить немцем да в капор! – ска- зал Петрушка, острясь над Селифаном и ухмыльнув- шись. Но что за рожа вышла из этой усмешки! И по-
– А ты, окроме сивухи, ничего больше, чай, и в рот не брал? Чай, и теперь налимонился?
Увидя, что речь повернула вона в какую сторону,
Петрушка закрутил только носом. Хотел он было ска- зать, что даже и не пробовал, да уж как-то и самому стало стыдно.
– В коляске-с хорошо-с ехать, – сказал Селифан,
оборотившись.
– Что?
– Говорю, Павел Иванович, что в коляске-де вашей милости хорошо-с ехать, получше-с, как в бричке – не трясет.
– Пошел, пошел! Тебя ведь не спрашивают об этом.
Селифан хлыснул слегка бичом по крутым бокам лошадей и поворотил речь к Петрушке:
– Слышь, мужика Кошкарев барин одел, говорят,
как немца: поодаль и не распознаешь, – выступает по- журавлиному, как немец. И на бабе не то чтобы пла- ток, как бывает, пирогом или кокошник на голове, а немецкий капор такой, как немки ходят, знашь, в капо- рах, – так капор называется, знашь, капор. Немецкий такой капор.
– А тебя как бы нарядить немцем да в капор! – ска- зал Петрушка, острясь над Селифаном и ухмыльнув- шись. Но что за рожа вышла из этой усмешки! И по-
добья не было на усмешку, а точно как бы человек,
доставши себе в нос насморк и силясь при насморке чихнуть, не чихнул, но так и остался в положенье че- ловека, собирающегося чихнуть.
Чичиков заглянул из-под низа ему в рожу, желая знать, что там делается, и сказал: «Хорош! а еще во- ображает, что красавец!» Надобно сказать, что Павел
Иванович был сурьезно уверен в том, что Петрушка влюблен в красоту свою, тогда как последний време- нами позабывал, есть ли у него даже вовсе рожа.
– Вот как бы догадались было, Павел Иванович, –
сказал Селифан, оборотившись с козел, – чтобы вы- просить у Андрея Ивановича другого коня, в обмен на чубарого; он бы, по дружественному расположению к вам, не отказал бы, а это конь-с, право, подлец-ло- шадь и помеха.
– Пошел, пошел, не болтай! – сказал Чичиков и про себя подумал: «В самом деле, напрасно я не догадал- ся».
Легким ходом неслась тем временем легкая на хо- ду коляска. Легко подымалась и вверх, хотя подчас и неровна была дорога; легко опускалась и под гору,
хотя и беспокойны были спуски проселочных дорог. С
горы спустились. Дорога шла лугами через извивы ре- ки, мимо мельниц. Вдали мелькали пески, выступали картинно одна из-за другой осиновые рощи; быстро
доставши себе в нос насморк и силясь при насморке чихнуть, не чихнул, но так и остался в положенье че- ловека, собирающегося чихнуть.
Чичиков заглянул из-под низа ему в рожу, желая знать, что там делается, и сказал: «Хорош! а еще во- ображает, что красавец!» Надобно сказать, что Павел
Иванович был сурьезно уверен в том, что Петрушка влюблен в красоту свою, тогда как последний време- нами позабывал, есть ли у него даже вовсе рожа.
– Вот как бы догадались было, Павел Иванович, –
сказал Селифан, оборотившись с козел, – чтобы вы- просить у Андрея Ивановича другого коня, в обмен на чубарого; он бы, по дружественному расположению к вам, не отказал бы, а это конь-с, право, подлец-ло- шадь и помеха.
– Пошел, пошел, не болтай! – сказал Чичиков и про себя подумал: «В самом деле, напрасно я не догадал- ся».
Легким ходом неслась тем временем легкая на хо- ду коляска. Легко подымалась и вверх, хотя подчас и неровна была дорога; легко опускалась и под гору,
хотя и беспокойны были спуски проселочных дорог. С
горы спустились. Дорога шла лугами через извивы ре- ки, мимо мельниц. Вдали мелькали пески, выступали картинно одна из-за другой осиновые рощи; быстро
пролетали мимо их кусты лоз, тонкие ольхи и сереб- ристые тополи, ударявшие ветвями сидевших на коз- лах Селифана и Петрушку. С последнего ежеминутно сбрасывали они картуз. Суровый служитель соскаки- вал с козел, бранил глупое дерево и хозяина, который насадил его, но привязать картуза или даже придер- жать рукою не догадался, все надеясь на то, что авось дальше не случится. Деревья же становились гуще:
к осинам и ольхам начала присоединяться береза, и скоро образовалась вокруг лесная гущина. Свет солн- ца сокрылся. Затемнели сосны и ели. Непробудный мрак бесконечного леса сгущался и, казалось, гото- вился превратиться в ночь. И вдруг промеж дерев –
свет, там и там промеж ветвей и пней, точно живое серебро или зеркала. Лес стал освещаться, деревья редеть, послышались крики – и вдруг перед ними озе- ро. Водная равнина версты четыре в поперечнике, во- круг деревá, позади их избы. Человек двадцать, по по- яс, по плеча и по горло в воде, тянули к супротивному берегу невод. Посреди их плавал проворно, кричал и хлопотал за всех человек, почти такой же меры в вы- шину, как и в толщину, круглый кругом, точный арбуз.
По причине толщины, он уже не мог ни в каком случае потонуть и как бы ни кувыркался, желая нырнуть, вода бы его все выносила наверх; и если бы село к нему на спину еще двое человек, он бы, как упрямый пузырь,
к осинам и ольхам начала присоединяться береза, и скоро образовалась вокруг лесная гущина. Свет солн- ца сокрылся. Затемнели сосны и ели. Непробудный мрак бесконечного леса сгущался и, казалось, гото- вился превратиться в ночь. И вдруг промеж дерев –
свет, там и там промеж ветвей и пней, точно живое серебро или зеркала. Лес стал освещаться, деревья редеть, послышались крики – и вдруг перед ними озе- ро. Водная равнина версты четыре в поперечнике, во- круг деревá, позади их избы. Человек двадцать, по по- яс, по плеча и по горло в воде, тянули к супротивному берегу невод. Посреди их плавал проворно, кричал и хлопотал за всех человек, почти такой же меры в вы- шину, как и в толщину, круглый кругом, точный арбуз.
По причине толщины, он уже не мог ни в каком случае потонуть и как бы ни кувыркался, желая нырнуть, вода бы его все выносила наверх; и если бы село к нему на спину еще двое человек, он бы, как упрямый пузырь,
остался с ними на верхушке воды, слегка только под ними покряхтывал да пускал носом и ртом пузыри.
– Этот, Павел Иванович, – сказал Селифан, оборо- тясь с козел, – должен быть барин, полковник Кошка- рев.
– Отчего?
– Оттого, что тело у него, изволите видеть, побелей,
чем у других, и дородство почтительное, как у барина.
Крики между тем становились явственней. Скоро- говоркой и звонко выкрикивал барин-арбуз:
– Передавай, передавай, Денис, Козьме! Козьма,
бери хвост у Дениса! Фома Большой, напирай туды же, где и Фома Меньшой! Заходи справа, справа захо- ди! Стой, стой, черт вас побери обоих! Запутали меня самого в невод! Зацепили, говорю, проклятые, заце- пили за пуп.
Влачители правого крыла остановились, увидя,
что действительно случилась непредвиденная ока- зия: барин запутался в сети.
– Вишь ты, – сказал Селифан Петрушке, – потащи- ли барина, как рыбу.
Барин барахтался и, желая выпутаться, перевер- нулся на спину, брюхом вверх, запутавшись еще в сет- ку. Боясь оборвать сеть, плыл он вместе с пойманною рыбою, приказавши себя перехватить только впопе- рек веревкой. Перевязавши его веревкой, бросили ко-
– Этот, Павел Иванович, – сказал Селифан, оборо- тясь с козел, – должен быть барин, полковник Кошка- рев.
– Отчего?
– Оттого, что тело у него, изволите видеть, побелей,
чем у других, и дородство почтительное, как у барина.
Крики между тем становились явственней. Скоро- говоркой и звонко выкрикивал барин-арбуз:
– Передавай, передавай, Денис, Козьме! Козьма,
бери хвост у Дениса! Фома Большой, напирай туды же, где и Фома Меньшой! Заходи справа, справа захо- ди! Стой, стой, черт вас побери обоих! Запутали меня самого в невод! Зацепили, говорю, проклятые, заце- пили за пуп.
Влачители правого крыла остановились, увидя,
что действительно случилась непредвиденная ока- зия: барин запутался в сети.
– Вишь ты, – сказал Селифан Петрушке, – потащи- ли барина, как рыбу.
Барин барахтался и, желая выпутаться, перевер- нулся на спину, брюхом вверх, запутавшись еще в сет- ку. Боясь оборвать сеть, плыл он вместе с пойманною рыбою, приказавши себя перехватить только впопе- рек веревкой. Перевязавши его веревкой, бросили ко-
нец ее на берег. Человек с двадцать рыбаков, стояв- ших на берегу, подхватили конец и стали бережно та- щить его. Добравшись до мелкого места, барин стал на ноги, покрытый клетками сети, как в летнее вре- мя дамская ручка под сквозной перчаткой, – взглянул вверх и увидел гостя, в коляске въезжавшего на пло- тину. Увидя гостя, кивнул он головой. Чичиков снял картуз и учтиво раскланялся с коляски.
– Обедали? – закричал барин, подходя с пойман- ною рыбою на берег, держа одну руку над глазами ко- зырьком в защиту от солнца, другую же пониже – на манер Венеры Медицейской, выходящей из бани.
– Нет, – сказал Чичиков.
– Ну, так благодарите же Бога.
– А что? – спросил Чичиков любопытно, держа над головою картуз.
– А вот что! – сказал барин, очутившийся на бере- гу вместе с коропами и карасями, которые бились у ног его и прыгали на аршин от земли. – Это ничего, на это не глядите; а вот штука, вон где!.. А покажите-ка,
Фома Большой, осетра. – Два здоровых мужика выта- щили из кадушки какое-то чудовище. – Каков князек?
из реки зашел!
– Да это целый князь! – сказал Чичиков.
– Вот то-то же. Поезжайте-ка вы теперь вперед, а я за вами. Кучер, ты, братец, возьми дорогу пониже,
– Обедали? – закричал барин, подходя с пойман- ною рыбою на берег, держа одну руку над глазами ко- зырьком в защиту от солнца, другую же пониже – на манер Венеры Медицейской, выходящей из бани.
– Нет, – сказал Чичиков.
– Ну, так благодарите же Бога.
– А что? – спросил Чичиков любопытно, держа над головою картуз.
– А вот что! – сказал барин, очутившийся на бере- гу вместе с коропами и карасями, которые бились у ног его и прыгали на аршин от земли. – Это ничего, на это не глядите; а вот штука, вон где!.. А покажите-ка,
Фома Большой, осетра. – Два здоровых мужика выта- щили из кадушки какое-то чудовище. – Каков князек?
из реки зашел!
– Да это целый князь! – сказал Чичиков.
– Вот то-то же. Поезжайте-ка вы теперь вперед, а я за вами. Кучер, ты, братец, возьми дорогу пониже,
через огород. Побеги, телепень Фома Меньшой, снять перегородку. А я за вами – как тут, прежде чем успеете оглянуться.
«Полковник чудаковат», – подумал <Чичиков>, про- ехавши наконец бесконечную плотину и подъезжая к избам, из которых одни, подобно стаду уток, рассыпа- лись по косогору возвышенья, а другие стояли внизу на сваях, как цапли. Сети, невода, бредни развеша- ны были повсюду. Фома Меньшой снял перегородку,
коляска проехала огородом и очутилась на площади возле устаревшей деревянной церкви. За церковью,
подальше, видны были крыши господских строений.
– А вот я и здесь! – раздался голос сбоку. Чичи- ков оглянулся. Барин уже ехал возле него, одетый, на дрожках – травяно-зеленый нанковый сюртук, желтые штаны и шея без галстука, на манер купидона! Боком сидел он на дрожках, занявши собою все дрожки. Чи- чиков хотел было что-то сказать ему, но толстяк уже исчез. Дрожки показались на другой стороне и только слышался голос: «Щуку и семь карасей отнесите по- вару-телепню, а осетра подавай сюда: я его свезу сам на дрожках». Раздались снова голоса: «Фома Боль- шой да Фома Меньшой! Козьма да Денис!» Когда же подъехал он к крыльцу дома, к величайшему изумле- нью его, толстый барин был уже на крыльце и при- нял его в свои объятья. Как он успел так слетать, бы-
«Полковник чудаковат», – подумал <Чичиков>, про- ехавши наконец бесконечную плотину и подъезжая к избам, из которых одни, подобно стаду уток, рассыпа- лись по косогору возвышенья, а другие стояли внизу на сваях, как цапли. Сети, невода, бредни развеша- ны были повсюду. Фома Меньшой снял перегородку,
коляска проехала огородом и очутилась на площади возле устаревшей деревянной церкви. За церковью,
подальше, видны были крыши господских строений.
– А вот я и здесь! – раздался голос сбоку. Чичи- ков оглянулся. Барин уже ехал возле него, одетый, на дрожках – травяно-зеленый нанковый сюртук, желтые штаны и шея без галстука, на манер купидона! Боком сидел он на дрожках, занявши собою все дрожки. Чи- чиков хотел было что-то сказать ему, но толстяк уже исчез. Дрожки показались на другой стороне и только слышался голос: «Щуку и семь карасей отнесите по- вару-телепню, а осетра подавай сюда: я его свезу сам на дрожках». Раздались снова голоса: «Фома Боль- шой да Фома Меньшой! Козьма да Денис!» Когда же подъехал он к крыльцу дома, к величайшему изумле- нью его, толстый барин был уже на крыльце и при- нял его в свои объятья. Как он успел так слетать, бы-
ло непостижимо. Они поцеловались троекратно нав- крест.
– Я привез вам поклон от его превосходительства, –
сказал Чичиков.
– От какого превосходительства?
– От родственника вашего, от генерала Александра
Дмитриевича.
– Кто это Александр Дмитриевич?
– Генерал Бетрищев, – отвечал Чичиков с некото- рым изумлением.
– Не знаю-с, незнаком.
Чичиков пришел еще в большее изумление.
– Как же это?.. Я надеюсь, по крайней мере, что имею удовольствие говорить с полковником Кошкаре- вым?
– Петр Петрович Петух, Петух Петр Петрович! –
подхватил хозяин.
Чичиков остолбенел.
– Вот тебе на! Как же вы, дураки, – сказал он, оборо- тившись к Селифану и Петрушке, которые оба рази- нули рты и выпучили глаза, один сидя на козлах, дру- гой стоя у дверец коляски, – как же вы, дураки? Ведь вам сказано – к полковнику Кошкареву… А ведь это
Петр Петрович Петух…
– Ребята сделали отлично! – сказал Петр Петро- вич. – За это вам по чапорухе водки и кулебяка в при-
– Я привез вам поклон от его превосходительства, –
сказал Чичиков.
– От какого превосходительства?
– От родственника вашего, от генерала Александра
Дмитриевича.
– Кто это Александр Дмитриевич?
– Генерал Бетрищев, – отвечал Чичиков с некото- рым изумлением.
– Не знаю-с, незнаком.
Чичиков пришел еще в большее изумление.
– Как же это?.. Я надеюсь, по крайней мере, что имею удовольствие говорить с полковником Кошкаре- вым?
– Петр Петрович Петух, Петух Петр Петрович! –
подхватил хозяин.
Чичиков остолбенел.
– Вот тебе на! Как же вы, дураки, – сказал он, оборо- тившись к Селифану и Петрушке, которые оба рази- нули рты и выпучили глаза, один сидя на козлах, дру- гой стоя у дверец коляски, – как же вы, дураки? Ведь вам сказано – к полковнику Кошкареву… А ведь это
Петр Петрович Петух…
– Ребята сделали отлично! – сказал Петр Петро- вич. – За это вам по чапорухе водки и кулебяка в при-
дачу. Откладывайте коней и ступайте сей же час в людскую!
– Я совещусь, – говорил Чичиков, раскланиваясь, –
такая неожиданная ошибка…
– Не ошибка, – живо проговорил Петр Петрович Пе- тух, – не ошибка. Вы прежде попробуйте, каков обед,
да потом скажете: ошибка ли это? Покорнейше про- шу, – сказал <он>, взявши Чичикова под руку и вводя его во внутренние покои.
Чичиков, чинясь, проходил в дверь боком, чтоб дать и хозяину пройти с ним вместе; но это было напрасно:
хозяин бы не прошел, да его уж и не было. Слышно было только, как раздавались его речи по двору: «Да что ж Фома Большой? Зачем он до сих пор не здесь?
Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы по- трошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и ле- щей в уху, а карасей – в соус. Да раки, раки! Ротозей
Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И
долго раздавалися всё – раки да раки.
– Ну, хозяин захлопотался, – сказал Чичиков, са- дясь в кресла и осматривая углы и стены.
– А вот я и здесь, – сказал, входя, хозяин и ведя за собой двух юношей, в летних сюртуках. Тонкие, точно ивовые хлысты, выгнало их вверх почти на целый ар- шин выше Петра Петровича.
– Сыны мои, гимназисты. Приехали на праздники.
– Я совещусь, – говорил Чичиков, раскланиваясь, –
такая неожиданная ошибка…
– Не ошибка, – живо проговорил Петр Петрович Пе- тух, – не ошибка. Вы прежде попробуйте, каков обед,
да потом скажете: ошибка ли это? Покорнейше про- шу, – сказал <он>, взявши Чичикова под руку и вводя его во внутренние покои.
Чичиков, чинясь, проходил в дверь боком, чтоб дать и хозяину пройти с ним вместе; но это было напрасно:
хозяин бы не прошел, да его уж и не было. Слышно было только, как раздавались его речи по двору: «Да что ж Фома Большой? Зачем он до сих пор не здесь?
Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы по- трошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и ле- щей в уху, а карасей – в соус. Да раки, раки! Ротозей
Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И
долго раздавалися всё – раки да раки.
– Ну, хозяин захлопотался, – сказал Чичиков, са- дясь в кресла и осматривая углы и стены.
– А вот я и здесь, – сказал, входя, хозяин и ведя за собой двух юношей, в летних сюртуках. Тонкие, точно ивовые хлысты, выгнало их вверх почти на целый ар- шин выше Петра Петровича.
– Сыны мои, гимназисты. Приехали на праздники.
Николаша, ты побудь с гостем, а ты, Алексаша, ступай за мной.
И снова исчезнул Петр Петрович Петух.
Чичиков занялся с Николашей. Николаша был го- ворлив. Он рассказал, что у них в гимназии не очень хорошо учат, что больше благоволят к тем, которых маменьки шлют побогаче подарки, что в городе сто- ит Ингерманландский гусарский полк; что у ротмистра
Ветвицкого лучше лошадь, нежели у самого полков- ника, хотя поручик Взъемцев ездит гораздо его почи- ще.
– А что, в каком состоянье имение вашего батюш- ки? – спросил Чичиков.
– Заложено, – сказал на это сам батюшка, снова очутившийся в гостиной, – заложено.
Чичикову осталось сделать то же самое движенье губами, которое делает человек, как дело идет на нуль и оканчивается ничем.
– Зачем же вы заложили? – спросил он.
– Да так. Все пошли закладывать, так зачем же от- ставать от других? Говорят, выгодно. Притом же все жил здесь, дай-ка еще попробую прожить в Москве.
«Дурак, дурак! – думал Чичиков, – промотает все,
да и детей сделает мотишками. Оставался бы себе,
кулебяка, в деревне».
– А ведь я знаю, что вы думаете, – сказал Петух.
– Что? – спросил Чичиков, смутившись.
– Вы думаете: «Дурак, дурак этот Петух! зазвал обе- дать, а обеда до сих пор нет». Будет готов, почтенней- ший. Не успеет стриженая девка косы заплесть, как он поспеет.
– Батюшка, Платон Михалыч едет! – сказал Алек- саша, глядя в окно.
– Верхом на гнедой лошади! – подхватил Никола- ша, нагибаясь к окну. – Ты думаешь, Алексаша, наш чагравый хуже его?
– Хуже не хуже, но выступка не такая.
Между ними завязался спор о гнедом и чагравом.
Между тем вошел в комнату красавец – стройного роста, светло-русые блестящие кудри и темные гла- за. Гремя медным ошейником, мордатый пес, соба- ка-страшилище, вошел вослед за ним.
– Обедали? – спросил Петр Петрович Петух.
– Обедал, – сказал гость.
– Что ж вы, смеяться, что ли, надо мной приеха- ли? – сказал, сердясь, Петух. – Что мне в вас после обеда?
– Впрочем, Петр Петрович, – сказал гость, усмех- нувшись, – могу вас утешить тем, что ничего не ел за обедом: совсем нет аппетита.
– А каков был улов, если б вы видели! Какой осет- рище пожаловал! Карасей и не считали.
– Даже завидно вас слушать, – сказал гость. – На- учите меня быть так же веселым, как вы.
– Да от <чего> же скучать? помилуйте! – сказал хо- зяин.
– Как отчего скучать? – оттого, что скучно.
– Мало едите, вот и все. Попробуйте-ка хорошень- ко пообедать. Ведь это в последнее время выдумали скуку. Прежде никто не скучал.
– Да полно хвастать! Будто уж вы никогда не скуча- ли?
– Никогда! Да и не знаю, даже и времени нет для скучанья. Поутру проснешься – ведь нужно пить чай,
и тут ведь приказчик, а тут и на рыбную ловлю, а тут и обед. После обеда не успеешь всхрапнуть, а тут и ужин, а после пришел повар – заказывать нужно на завтра обед. Когда же скучать?
Во все время разговора Чичиков рассматривал го- стя.
Платон Михалыч Платонов был Ахиллес и Па- рид
92
вместе: стройное сложение, картинный рост,
свежесть – все было собрано в нем. Приятная усмеш- ка с легким выраженьем иронии как бы еще усилива- ла его красоту. Но, несмотря на все это, было в нем что-то неоживленное и сонное. Страсти, печали и по- трясения не навели морщины на девственное, свежее
92
Так в рукописи. Следует: Парис.