Файл: Том первыйГлава первая.pdf

его лицо, но с тем вместе и не оживили его.
– Признаюсь, я тоже, – произнес Чичиков, – не могу понять, если позволите так заметить, не могу понять,
как при такой наружности, как ваша, скучать. Конеч- но, могут быть причины другие: недостача денег, при- тесненья от каких-нибудь злоумышленников, как есть иногда такие, которые готовы покуситься даже на са- мую жизнь.
– В том-то <и дело>, что ничего этого нет, – сказал
Платонов. – Поверите ли, что иной раз я бы хотел, что- бы это было, чтобы была какая-нибудь тревога и вол- ненья. Ну, хоть бы просто рассердил меня кто-нибудь.
Но нет! Скучно – да и только.
– Не понимаю. Но, может быть, именье у вас недо- статочное, малое количество душ?
– Ничуть, у нас с братом земли на десять тысяч де- сятин и при них тысяча душ крестьян.
– И при этом скучать. Непонятно! Но, может быть,
именье в беспорядке? были неурожаи, много людей вымерло?
– Напротив, всё в наилучшем порядке, и брат мой отличнейший хозяин.
– Не понимаю! – сказал Чичиков и пожал плечами.
– А вот мы скуку сейчас прогоним, – сказал хозя- ин. – Бежи, Алексаша, проворней на кухню и скажи повару, чтобы поскорей прислал нам расстегайчиков.

Да где ж ротозей Емельян и вор Антошка? Зачем не дают закуски?
Но дверь растворилась. Ротозей Емельян и вор Ан- тошка явились с салфетками, накрыли стол, поста- вили поднос с шестью графинами разноцветных на- стоек. Скоро вокруг подносов и графинов обстанови- лось ожерелье тарелок – икра, сыры, соленые груз- ди, опенки, да новые приносы из кухни чего-то в за- крытых тарелках, сквозь которые слышно было вор- чавшее масло. Ротозей Емельян и вор Антошка были народ хороший и расторопный. Названья эти хозяин давал только потому, что без прозвищ все как-то вы- ходило пресно, а он пресного не любил; сам был добр душой, но словцо любил пряное. Впрочем, и люди за это не сердились.
Закуске последовал обед. Здесь добродушный хо- зяин сделался совершенным разбойником. Чуть за- мечал у кого один кусок, подкладывал ему тут же дру- гой, приговаривая: «Без пары ни человек, ни птица не могут жить на свете». Съедал гость два – подваливал ему третий, приговаривая: «Что ж за число два? Бог любит троицу». Съедал гость три – он ему: «Где ж бы- вает телега о трех колесах? Кто ж строит избу о трех углах?» На четыре у него была опять поговорка, на пять – тоже. Чичиков съел чего-то чуть ли не двена- дцать ломтей и думал: «Ну, теперь ничего не прибе-

рет больше хозяин». Не тут-то было: хозяин, не гово- ря ни слова, положил ему на тарелку хребтовую часть теленка, жаренного на вертеле, лучшую часть, какая ни была, с почками, да и какого теленка!
– Два года воспитывал на молоке, – сказал хозя- ин, – ухаживал, как за сыном!
– Не могу! – сказал Чичиков.
– Да вы попробуйте, да потом скажите: не могу!
– Не взойдет. Нет места.
– Да ведь и в церкви не было места. Взошел город- ничий – нашлось. А ведь была такая давка, что и яб- локу негде было упасть. Вы только попробуйте: этот кусок – тот же городничий.
Попробовал Чичиков – действительно, кусок был вроде городничего. Нашлось ему место, а казалось,
ничего нельзя было поместить.
С винами была тоже история. Получивши деньги из ломбарда, Петр Петрович запасся провизией на де- сять лет вперед. Он то и дело подливал да подливал;
чего ж не допивали гости, давал допить Алексаше и
Николаше, которые так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола – как бы ни в чем не бывали, точно выпили по стакану воды. С гостьми было не то: в си- лу, в силу перетащились они на балкон и в силу поме- стились в креслах. Хозяин как сел в свое, какое-то че- тырехместное, так тут же и заснул. Тучная собствен-

ность его превратилась в кузнецкий мех. Через откры- тый рот и носовые ноздри начала она издавать ка- кие-то звуки, какие не бывают и в новой музыке. Тут было все – и барабан, и флейта, и какой-то отрыви- стый звук, точно собачий лай.
– Эк его насвистывает! – сказал Платонов.
Чичиков рассмеялся.
– Разумеется, если этак пообедать, – заговорил
Платонов, – как тут прийти скуке! тут сон придет.
– Да, – говорил Чичиков лениво. Глазки стали у него необыкновенно маленькие. – А все-таки, однако ж, из- вините, не могу понять, как можно скучать. Против скуки есть так много средств.
– Какие же?
– Да мало ли для молодого человека! Можно тан- цевать, играть на каком-нибудь инструменте… а не то
– жениться.
– На ком? скажите.
– Да будто в окружности нет хороших и богатых невест?
– Да нет.
– Ну, поискать в других местах, поездить. – Тут бо- гатая мысль сверкнула в голове Чичикова, глаза его стали побольше. – Да вот прекрасное средство! – ска- зал он, глядя в глаза Платонову.
– Какое?

– Путешествие.
– Куды ж ехать?
– Да если вам свободно, так поедем со мной, – ска- зал Чичиков и подумал про себя, глядя на Платонова:
«А это было бы хорошо: тогда бы можно издержки по- полам, а подчинку коляски отнести вовсе на его счет».
– А вы куда едете?
– Да как сказать – куда? Еду я покуда не столько по своей надобности, сколько по надобности друго- го. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно ска- зать, благотворитель, просил навестить родственни- ков… Конечно, родственники родственниками, но от- части, так сказать, и для самого себя; ибо видеть свет,
коловращенье людей – кто что ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука.
Платонов задумался.
Чичиков между тем так помышлял: «Право, было
<бы> хорошо! Можно даже и так, что все издержки бу- дут на его счет. Можно даже сделать и так, чтобы от- правиться на его лошадях, а мои покормятся у него в деревне. Для сбереженья можно и коляску оставить у него в деревне, а в дорогу взять его коляску».
«Что ж? почему ж не проездиться? – думал между тем Платонов. – Авось-либо будет повеселее. Дома же мне делать нечего, хозяйство и без того на руках у брата; стало быть, расстройства никакого. Почему ж,

в самом деле, не проездиться?»
– А согласны ли вы, – сказал он вслух, – погостить у брата денька два? Иначе он меня не отпустит.
– С большим удовольствием! Хоть три.
– Ну, если так – по рукам! Едем! – сказал, оживля- ясь, Платонов.
– Браво! – сказал Чичиков, хлопнув по руке его. –
Едем!
– Куда? куда? – воскликнул хозяин, проснувшись и выпуча на них глаза. – Нет, государи, и колеса прика- зано снять с вашей коляски, а ваш жеребец, Платон
Михайлыч, отсюда теперь за пятнадцать верст. Нет,
вот вы сегодня переночуйте, а завтра после раннего обеда и поезжайте себе.
«Вот тебе на!» – подумал Чичиков. Платонов ничего на это не сказал, зная, что Петух держался обычаев своих крепко. Нужно было остаться.
Зато награждены они были удивительным весен- ним вечером. Хозяин устроил гулянье на реке. Две- надцать гребцов, в двадцать четыре весла, с песня- ми, понесли их по гладкому хребту зеркального озе- ра. Из озера они пронеслись в реку, беспредельную,
с пологими берегами по обе стороны. Хоть бы струй- кой шевельнулись воды. На катере они пили с кала- чами чай, подходя ежеминутно под протянутые впо- перек реки канаты для ловли рыбы снастью. Еще до

чаю <хозяин> успел раздеться и выпрыгнуть в реку,
где барахтался и шумел с полчаса с рыбаками, покри- кивая на Фому Большого и Кузьму, и, накричавшись,
нахлопотавшись, намерзнувшись в воде, очутился на катере с аппетитом и так пил чай, что было завидно.
Тем временем солнце зашло. Осталась небесная яс- ность. Крики отдавались звонче. Наместо рыбаков по- казались повсюду у берегов группы купающихся ре- бятишек: хлопанье по воде, смех отдавались дале- че. Гребцы, хвативши разом в двадцать четыре весла,
подымали вдруг все весла вверх, и катер сам собой,
как легкая птица, стремился по недвижной зеркаль- ной поверхности. Здоровый, свежий, как девка, дети- на, третий от руля, запевал звонко один, вырабаты- вая чистым голосом; пятеро подхватывало, шестеро выносило – и разливалась беспредельная, как Русь,
песня; и, заслонивши ухо рукой, как бы терялись са- ми певцы в ее беспредельности. Становилося как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе ко- гда-нибудь деревеньку!» – «Ну, что тут хорошего, – ду- мал Платонов, – в этой заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».
Возвращались назад уже сумерками. Весла ударя- ли впотьмах по водам, уже не отражавшим неба. Едва видны были по берегам озера огоньки. Месяц поды- мался, когда они пристали к берегу. Повсюду на тре-

ногах варили рыбаки уху, все из ершей да из живо- трепещущей рыбы. Все уже было дома. Гуси, коровы,
козы давно уже были пригнаны, и самая пыль от них уже давно улеглась, и пастухи, пригнавшие их, стояли у ворот, ожидая крынки молока и приглашенья к ухе.
Там и там слышались говор и гомон людской, громкое лаянье собак своей деревни и отдаленное – чужих де- ревень. Месяц подымался, стали озаряться потемки;
и все наконец озарилось – и озеро и избы; побледне- ли огни; стал виден дым из труб, осеребренный лу- чами. Николаша и Алексаша пронеслись в это время перед ними на двух лихих жеребцах, в обгонку друг друга; пыль за ними поднялась, как от стада баранов.
«Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» –
думал Чичиков. Бабенка и маленькие Чичонки начали ему снова представляться. Кого ж не разогреет такой вечер?
А за ужином опять объелись. Когда вошел Павел
Иванович в отведенную комнату для спанья и, ложась в постель, пощупал животик свой: «Барабан! – ска- зал, – никакой городничий не взойдет!» Надобно же было такому стеченью обстоятельств: за стеной был кабинет хозяина. Стена была тонкая, и слышалось все, что там ни говорилось. Хозяин заказывал пова- ру, под видом раннего завтрака, на завтрашний день,
решительный обед. И как заказывал! У мертвого ро-

дился бы аппетит. И губами подсасывал, и причмоки- вал. Раздавалось только: «Да поджарь, да дай взо- преть хорошенько!» А повар приговаривал тоненькой фистулой: «Слушаю-с. Можно-с. Можно-с и такой».
– Да кулебяку сделай на четыре угла. В один угол положи ты мне щеки осетра да вязигу, в другой запу- сти гречневой кашицы, да грибочков с лучком, да мо- лок сладких, да мозгов, да еще чего знаешь там эта- кого…
– Слушаю-с. Можно будет и так.
– Да чтобы с одного боку она, понимаешь – зару- мянилась бы, а с другого пусти ее полегче. Да испод- ку-то, исподку-то, понимаешь, пропеки ее так, чтобы рассыпáлась, чтобы всю ее проняло, знаешь, соком,
чтобы и не услышал ее во рту – как снег бы растаяла.
«Черт побери! – думал Чичиков, ворочаясь. – Про- сто не даст спать!»
– Да сделай ты мне свиной сычуг. Положи в серед- ку кусочек льду, чтобы он взбухнул хорошенько. Да чтобы к осетру обкладка, гарнир-то, гарнир-то чтобы был побогаче! Обложи его раками, да поджаренной маленькой рыбкой, да проложи фаршецом из снеточ- ков, да подбавь мелкой сечки, хренку, да груздочков,
да репушки, да морковки, да бобков, да нет ли еще там какого коренья?
– Можно будет подпустить брюкву или свеклу звез-

дочкой, – сказал повар.
– Подпусти и брюкву, и свеклу. А к жаркому ты сде- лай мне вот какую обкладку…
– Пропал совершенно сон! – сказал Чичиков, пере- ворачиваясь на другую сторону, закутал голову в по- душки и закрыл себя всего одеялом, чтобы не слы- шать ничего. Но сквозь одеяло слышалось беспре- станно: «Да поджарь, да подпеки, да дай взопреть хо- рошенько». Заснул он уже на каком-то индюке.
На другой день до того объелись гости, что Плато- нов уже не мог ехать верхом; жеребец был отправлен с конюхом Петуха. Они сели в коляску. Мордатый пес лениво пошел за коляской: он тоже объелся.
– Нет, это уже слишком, – сказал Чичиков, когда вы- ехали они со двора. – Это даже по-свински. Не беспо- койно ли вам, Платон Михалыч? Препокойная была коляска, и вдруг стало беспокойно. Петрушка, ты, вер- но, по глупости, стал перекладывать? отовсюду тор- чат какие-то коробки!
Платон усмехнулся.
– Это, я вам объясню, – сказал он, – Петр Петрович насовал в дорогу.
– Точно так, – сказал Петрушка, оборотясь с козел, –
приказано было все поставить в коляску – пашкеты и пироги.
– Точно-с, Павел Иванович, – сказал Селифан, обо-

ротясь с козел, веселый, – очень почтенный барин.
Угостительный помещик! По рюмке шампанского вы- слал. Точно-с, и приказал от стола отпустить блюда
– оченно хорошего блюда, деликатного скусу. Такого почтительного господина еще и не было.
– Видите ли? он всех удовлетворил, – сказал Пла- тонов. – Однако же, скажите просто: есть ли у вас вре- мя, что<бы> заехать в одну деревню, отсюда верст десять? Мне бы хотелось проститься с сестрой и зя- тем.
– С большим удовольствием, – сказал Чичиков.
– От этого вы не будете внакладе: зять мой – весь- ма замечательный человек.
– По какой части? – спросил Чичиков.
– Это первый хозяин, какой когда-либо бывал на
Руси. Он в десять лет с небольшим, купивши расстро- енное имение, едва дававшее двадцать тысяч, воз- вел его до того, что теперь он получает двести тысяч.
– А, почтенный человек! Вот этакого человека жизнь стоит того, чтобы быть переданной в поученье людям! Очень, очень будет приятно познакомиться. А
как по фамилии?
– Костанжогло.
93 93
В ранней редакции – Скудронжогло. В дальнейшем Гоголь изменил эту фамилию на Костанжогло. Так печаталось во всех изданиях второго тома «Мертвых душ».

– А имя и отчество?
– Константин Федорович.
– Константин Федорович Костанжогло. Очень при- ятно познакомиться. Поучительно узнать этакого че- ловека. – И Чичиков пустился в расспросы о Костан- жогле, и все, что он узнал о нем от Платонова, было,
точно, изумительно.
– Вот смотрите, в этом месте уже начинаются его земли, – говорил Платонов, указывая на поля. – Вы увидите тотчас отличье от других. Кучер, здесь возь- мешь дорогу налево. Видите ли этот молодник-лес?
Это – сеяный. У другого в пятнадцать лет не поднялся
<бы> так, а у него в восемь вырос. Смотрите, вот лес и кончился. Начались уже хлеба; а через пятьдесят десятин опять будет лес, тоже сеяный, а там опять.
Смотрите на хлеба, во сколько раз они гуще, чем у другого.
– Вижу. Да как же он это делает?
– Ну, расспросите у него, вы увидите, что…
94
Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете.
Он мало того что знает, какую почву что любит, зна- ет, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трес- кается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него
94
В рукописи четыре слова не разобрано.

все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.
– Изумительный человек! – сказал Чичиков и с лю- бопытством посматривал на поля.
Все было в порядке необыкновенном. Леса были загороженные; повсюду попадались скотные дворы,
тоже не без причины обстроенные, завидно содер- жимые; хлебные клади росту великанского. Обильно и хлебно было повсюду. Видно было вдруг, что жи- вет туз-хозяин. Поднявшись на небольшую возвышен- ность, <увидели> на супротивной стороне большую деревню, рассыпавшуюся на трех горных возвышени- ях. Все тут было богато: торные улицы, крепкие избы;
стояла ли где телега – телега была крепкая и нове- шенькая; попадался ли конь – конь был откормлен- ный и добрый; рогатый скот – как на отбор. Даже му- жичья свинья глядела дворянином. Так и видно, что здесь именно живут те мужики, которые гребут, как по- ется в песне, серебро лопатой. Не было тут аглицких парков, беседок и мостов с затеями и разных проспек- тов перед домом. От изб до господского двора потя- нулись рабочьи дворы. На крыше большой фонарь,
не для видов, но для рассматривания, где и в каком месте и как производились работы.
Они подъехали к дому. Хозяина не было; встрети- ла их жена, родная сестра Платонова, белокурая, бе-