Файл: Norshtein_Sneg_na_trave[2005].pdf

лат абсолютно гениальным куском — появлением Грозного из черноты опричников в эпизоде убийства в соборе. Паузами Эйзенштейн выстро­ ил огромное, драматургически безупречное действие. Здесь и Владимир

— ангел, и старуха Стари икая безумна, и Грозный ужасен в праведном гневе. То, что происходило не на стыковочных вклейках, а между ними, в соединении невыносимой тишиной одного монтажного плана с дру­ гим, есть тот самый пример единственности пути в фильме. В этом эпи­ зоде нужно обновить химический состав воздуха. Чтобы поменять наси­ лием смысл действия. Здесь нет идеологии, здесь — рок. Не жесткая сцепка определяет безумное действие, а шорох времени, смиренно про­ текший сквозь него.

В мультипликации весь монтажный строй фильма не может быть грубо сметанным. Он точен на уровне раскадровки. Действие собирается по частям, начинается с отдельных деталей персонажа и заканчивается пространством вокруг него. Монтаж в этом случае — часть общего соеди­ нения отдельных строительных блоков. Он всего лишь часть огромного количества монтажных ступенек на пути к склейке. Съемка в мультипли­ кации не дает возможности дублей. Камеру в пространстве не повер­ нешь, поэтому раскадровка требует строгой творческой дисциплины.

—Как в этом смысле соотносятся между собой идея фильма и понятие

очем ?

—О чем — не сюжетная линия. О чем «Сказка сказок»? О простых понятиях, дающих силу жить. О чем фильм «Шинель»? О нетерпимости, неспособности видеть рядом с собой другого человека, о совестливости, о невозможности мести, о незащищенности. Идея — это попытка предуга­ дать итог работы. Почему только попытка? Потому что мы не можем до конца знать, какие части нашей работы возьмут на себя основную энер­ гию фильма и какое внутреннее движение станет в нем ведущим. Мы только предполагаем, однако наши предположения не окончательны. «Гамлет» — написанная пьеса, но сотни постановок — это сотни ее авто­ ров. Дайте один сценарий разным режиссерам, и получится столько же разных фильмов.

—Как зарождается необходимость делать именно этот фильм?

—У каждого по-разному. Это похоже на пожар при несоблюдении техники безопасности. Случайная искра — и происходит возгорание. И, как мне кажется, фильм прорастает в тебе не от желания сделать что-то, или кому-то что-то рассказать, или преобразить мир своим творением — об этом вообще думать не приходится. На мой взгляд, социальные зада­ чи искусства надо отбросить как можно дальше. Социальность таит в се­ бе обобщения с выводами на будущее — можно сильно ошибиться. Мы сегодня переживаем идиотический процесс замены одного реализма жизни другим, однако ее качество остается на том же неизменно низком уровне и художник думает не о божественности самого искусства, не о его внутренней энергии, а о том, чтобы сообщить зрителю либо что-то полезное, либо что-то приятное. Но чтобы стать искусством, это «чтото» должно быть безусловным. То есть должно выйти за рамки общепри­ нятых правил, при этом оставаясь в рамках морального закона. И то, как вы продвигаетесь в искусстве, гораздо важнее, чем сиюминутное что. Хо­ тя это и кажется абсурдом.

По инерции в понятие как включается исключительно авторский стиль. В живописи манера движения кисти, цветовой расклад, фактура; в кино — постановка света, эффектность монтажа, упор на тысячу раз повторенные актерские штампы; в литературе — «изыск» и «рельефность фразы» — не слабее, чем, к примеру, у Платонова. Но, следя за тем, как Достоевский выводит диалог своих героев из почти тупиковой ситуации, когда, казалось бы, у него не может быть продолжения, я испытываю

восторг от грандиозности движения авторской мысли и внезапности смысла происходящего. И здесь дело в том, что, думая, как нам двигать­ ся к выходу из туннеля, мы не имеем в виду форму движения. Точнее ска­ зать, понятие «форма» не включает в себя понятие «изображение» или «чистое движение».

Когда-то я впервые увидел плотную пачку целлулоида, на каждом листе которого был нарисован контур персонажа в последовательном, от листа к листу, изменении движения. Контур персонажа терялся в глуби­ не этой плотной пачки. По существу, передо мной лежал кусок фильма

— спрессованное движение, спрессованное время. Фильм можно пред­ ставить в виде подобной пачки целлулоида — как некое сложение мель­ чайших кинокадриков, один на другом. Они с такой силой друг с другом сопрягаются, что практически становятся единым прозрачным паралле­ лепипедом. Мы можем заглянуть в этот прозрачный ограненный коло­ дец. Он, как насекомых янтарь, впаял в себя движение, которое растяну­ лось в этой желтоватой бездне, и Бог знает, где его начало. В этом столбе тончайшими прозрачными слоями нарезано движение. И оно действи­ тельно вкручивается в глубину. Потом вспыхнет пучок света в проекторе и обтюратор, вращаясь, будет «нарезать» этот пучок на отдельные свет­ лые лепестки, которые со скоростью 300000 км/с будут шлепаться в бе­ лое пространство экрана. Почему я таким образом вижу «фигуру» филь­ ма? Для меня непереносимо делить его на отдельные кадры. Невыноси­ ма сама мысль о том, что каждый из них нужно делать как отдельный, иначе мы не получим фильм. Мне страшно хочется видеть результат. Да­ же прежде самой работы. Работа — принудительная необходимость в движении к результату. Чем целостней будет этот прозреваемый мною результат, чем меньше зазоров останется между кинокадриками, кото­ рые все равно каждый из нас — в рисунке ли, в перекладке ли — вынуж­ ден делать, чем меньше будет разделенности в душе, тем отчетливее я представляю себе конечные очертания фигуры своего фильма.

Но фильм проходит через подробную разработку мельчайшего дей­ ствия. В игровом кино жест актера срежиссирован, сыгран и одновре­ менно бессознателен.

В мультипликации жест сравним с пластикой в пантомиме, балете, в театре Кабуки. Любой бессознательный жест проходит стадию подроб­ ного деления на отдельные рисунки (фазы).

Ты, автор, погружаешься в игру сцены. Органичность разработки диктуется не просто общим замыслом, а твоей способностью прочувст­ вовать отдельный жест, поведение (игру) персонажа в одной сцене.

Я сомневаюсь, что постоянное возвращение к предполагаемому за­ мыслу поможет разработке отдельной его части. Ощущение общей ком­ позиции должно мгновенно проноситься перед твоим умственным взо­ ром. Но подробность будущей сцены, когда ты к ней приблизишься, вряд ли совпадет с твоим предположением.

Персонаж или часть фильма накопят в себе непредусмотренные по­ дробности. Невозможно сохранить замысел незыблемым, поскольку ты меняешься. Но в изменчивости ты все равно личность, ты меняешься, но остаешься личностью. Изменения в тебе, с тобой. В попытке сохранить замысел незыблемым ты придешь к идеологии, принципы которой ни­ чего общего с искусством не имеют. И не важно, идеология партийная или религиозная. Идеология предполагает неукоснительное развитие. Но мир жив только своей изменчивостью. Живой фильм — это изменив­ шийся фильм по сравнению с его персональным замыслом. Замысел не равен результату.

Прежде чем приступить к фильму, мы для себя рисуем что-то этакое. Иногда абсолютно не имеющее отношения к реальности. Но нам это

обязательно нужно нарисовать, чтобы оставить след от некоей будущей идеи, которая может быть пока настолько призрачна, что мы ее и слова­ ми-то выразить не всегда сумеем. И хотя сказано Шопенгауэром: «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает», к кино это меньше всего имеет отноше­ ния. Нарисованный знак может быть и жестом, и мельчайшей игровой ситуацией, и фактурой, и цветом, да просто ассоциацией. Однако неяс­ ность внутри себя или неадекватность попыток истолковать кому-то свой будущий фильм совсем не всегда означают, что вы не знаете, поче­ му вот сейчас, в этот момент мелькнуло именно такое пятно и почему его необходимо зафиксировать, ведь иначе вы можете забыть лихорадку на­ правления. Классический пример из Маяковского: однажды ему приви­ делся во сне образ «единственной ноги», не помню точно, кажется, он на клочке бумаги записал это ночью, а утром долго вспоминал, что же это за «единственная нога», пока, наконец, не вспомнил образ, прозвучавший во сне. А дальше появились строчки: «Как солдат, обрубленный войной, ненужный, ничей, бережет свою единственную ногу» («Облако в шта­ нах»).

И такого рода первое пятно — уже предвестник того, что для вас на­ чальная клеточка фильма вот-вот оживет, что неясность постепенно сгу­ стится в конкретное изображение. Вы творите вслепую. Газы над осты­ вающей лавой развеиваются медленно.

Я хочу сказать: не бойтесь абстрактного подхода к фильму. Он— точ­ но такая же реальность, как абсолютно реальное изображение. Еще не­ известно, в каком случае больше остается пространства для фантазии. Для того чтобы преодолеть нарисованную конкретность, которая только что перед вами мелькнула, нужно не только очень крепко держать в голо­ ве ощущение будущего фильма, но и быть над ним. Когда появляется изображение, еще для вас непонятное, но почему-то кажущееся абсо­ лютно необходимым, а потом к нему присоединяется звук, то это — предвестник того, что в вас началась работа по пониманию фильма. Соб­ ственно, делать фильм — это начать понимать самого себя и, пусть это не покажется парадоксальным, только приблизившись к финалу, понять окончательно, что именно вы хотели сказать. Если понимание придет раньше работы, вы заскучаете на фильме и он может стать вам ненуж­ ным. В первом ощущении фильм гудит, как стиховой ритм. По нему рас­ сыпаются фактуры. В какие-то мгновения из тайны сознания вдруг вы­ дергивается жест. Оборачивается в еще неопределенном составе фильма чье-то лицо. Или блестит в темноте арки лужа. И ты понимаешь, что в этом месте чей-то силуэт на мгновение перекроет отражение фонаря. Или вдруг тебя охватит запах снега. И он будет сыпаться за шиворот, и мелькнет чья-то вязаная красная шапочка, и деревья в снегу, и ленивое воронье «каррр», и необъятная тишина. И не важно, в какую часть филь­ ма врифмуются потом эти видимые тебе одному строки. Появились — значит, найдут место. До конкретного изображения еще далеко, но ты, художник, должен зафиксировать свое новое ощущение. И это самая трудная стадия работы. Легче нарисовать что-то профессиональное.

Художник рисует эскизы, постепенно приближаясь к конкретности, собирая материю в какой-то персонаж, пространство, внутрикадровую дрожь. Изображение таит в себе и форму, и содержание, то есть помнит способ выражения, какую-то тональную разработку, и заключает в себе персонаж, который в будущем должен нести игровую и чувственную на­ грузку по фильму. Это определенный содержательный кусочек будущего фильма. Как только, разложив эскиз на составляющие, вы начинаете иг­ рать с найденным персонажем, сразу же эскиз становится не более чем формой подхода к будущему фильму. Как только ваш персонаж заиграл, он для вас обретает содержание, через его игру вы пытаетесь выразить

конкретное чувство, состояние, настроение. Вы делаете сцену как содер­ жательно определившийся маленький кусочек. Но когда вслед за этой сценой появляется следующая, первая становится всего лишь прологом

кней.

—Вы могли бы сформулировать, что такое изображение в мультипли­

кации ?

—Обычно мультипликация отделывается обозначениями, даже не абстрактными (так как абстракция таит в себе музыку), а условными, хо­ тя всякое искусство условно, поскольку оно пользуется знаками. Писа­ тель. — словом, музыкант — звуком, у режиссера это свет, зрелищный мир, его вещественность, которую надо превратить в поток действия. А в мультипликации, насколько я понимаю, условность совершенно особо­ го рода. Здесь у художника есть форма, цвет, контур действия, контур пластических кадров — ради всего этого он должен собирать свой мир по законам, которые сам для себя открывает.

—Расскажите о вашей работе с художником.

—Что касается конкретно Франчески Ярбусовой, то наша работа с ней вряд ли может быть примером для остальных.

Однажды я рассматривал японские гравюры. На одной была изобра­ жена сидящая женщина, рядом с которой петух притянул свою голову прямо к ее лицу, так что его громадный клюв был у самого ее глаза. Я был в недоумении. Что это такое? Франческа мне рассказала, что когда ей было четыре года, она любила забираться в курятник, садилась на кор­ точки и сидела тихо-тихо, пока куры не принимали ее за свою. Они на­ чинали ходить вокруг, разглядывать ее. «Представляешь, — вспоминала Франческа, — петух своим громадным клювом принимался чистить мне реснички. Я сидела затаившись, а он перебирал каждый волосок».

Франческа заставила меня пережить настоящее потрясение, пока­ зав, как из куколки появляется бабочка. Она принесла в дом огромный пук крапивы, который хрустел под челюстями десятков гусениц, пожи­ равших ее зелень. Потом они расползлись по комнате. Прилепились, где

только можно, и вскоре на месте гусениц висели куколки. В один пре­ красный день Франческа говорит: «Вот из этой куколки сейчас появится бабочка». Я стал смотреть, смотрел, смотрел, и вдруг — створки куколки открылись и закрылись. У меня сердце стукнуло от волнения. Это зрели­ ще космическое! Ты — свидетель появления новой жизни. Лепестки ку­ колки отворились и снова замерли. Наступила тишина. И сквозь щель раковинок стали пробиваться мокрые крылья. Они были сморщенные, как тело ребенка, только появившегося из чрева. Наконец из куколки выползла вся новорожденная. Все дальнейшее представляло зрелище медленного наполнения нового существа временем. То, что в человечес­ кой жизни происходит за два-три года, здесь длилось час-полтора. Ба­ бочка накачала смолу в тончайшие сосуды, в нервюры крыльев, образо­ вав лонжероны. Смола застыла, крылья распрямились, стали тугими, как паруса под ветром. Они были невероятно чисты, их еще не обтрепали мелкие ворсинки цветов, не соскоблили с них пыльцу, в крыльях еще не было пробоин от мельчайших пылинок, обрушиваемых ветром на неж­ нейшее существо. Упругие крылья мелко подрагивали, потом затрепета­ ли. Так самолет проверяет двигатели, рули поворота, прежде чем выка­ титься на взлетную полосу. «Бабочка готовит себя к полету, она сушит крылья», — откомментировала Франческа. Она предугадывала каждое движение бабочки, поскольку в детстве выращивала их целыми букетами и на крапиве, и на дубовых вениках. Мне кажется, она сама была когдато и бабочкой, и чертополохом, и иван-чаем... Как героиня Габриэля Маркеса, вокруг которой порхали бабочки.

Франческа хорошо чувствует мир растущий, цветущий, дышащий. Она действительно знает его, как мог знать художник Возрождения. Франческа для меня загадка. Чем больше я ее узнаю, тем меньше знаю. Для долгой совместной жизни это, конечно, хорошо. Всегда остается возможность чего-то неожиданного. Но так как мы связаны еще и общей работой, то взаимоотношения становятся значительно сложнее.

Со стороны может показаться, что у нас счастливый случай. Мы вме­ сте больше, чем определено рабочим календарем. Нам легче обсудить то, что делаем, и прийти к каким-то результатам в наших весьма «красноре­ чивых» спорах. Вообще смотреть на жизнь и искусство как бы единым взглядом. Но на самом деле бывает, что мы страшно мешаем друг другу. Семейная зависимость прямиком «бьет» по творчеству и временами бо­ лезненно. Во Франческу вдруг вселяется дух противоречия, и она катего­ рически не желает соглашаться с моим мнением, моим видением. Ино­ гда просто не понимает, часто не понимает...

Она не способна к сильным, мгновенным вспышкам энергии. Во мне это развито в большей степени. Она не поспевает за моей реактивно­ стью, моей требовательностью, а мне кажется, что она ленится или не может довести себя до необходимого состояния. А когда, казалось бы, уже достигает нужной творческой температуры, вдруг снимает с себя на­ пряжение, и тогда надо все начинать заново. Получается, что она тратит огромное количество энергии, но никак не может подойти к пику, то есть к такой степени концентрации, когда, собственно, и случаются ка­ кие-то творческие откровения...

Однако никогда в жизни я бы не смог сделать эскиз такой силы, ка­ кой она способна сделать в лучшие мгновения творческого беспамятст­ ва. Ее откровения меня поражают. Буквально полчаса назад я видел ее, казалось, неспособной мыслить, и вдруг передо мной художник самого высокого накала. Хоть табличку вешай: высокое напряжение, опасно для жизни. Для меня странко это волшебное наитие...

Может быть, я не прав. Но я хочу подвести свои нервные провода *. сознанию художника, чтобы оно «загорелось на ходу», как сказал бы Па-

стернак. Конечно, с моей стороны это сильная атака, давление на психи­ ку, индивидуальность. Иногда Франческе начинает казаться, что любой напор суживает ее творческую личность. По-моему же, чем полнее будет отказ от себя в угоду фильму, тем напряженнее ее творческое самочувст­ вие. То есть либо художник не должен начинать работу, если он не нахо­ дит в ней свое место, либо обязан броситься в это варево и полностью до­ вериться режиссеру.

У Мандельштама есть такие строчки: Ее влечет стесненная свобода одушевляющего недостатка.

К истине мы идем сквозь «стесненную свободу», поскольку никакой абсолютной свободы не существует; все равно что бытие, лишенное тре­ ния. Абсолютная свобода возможна только в нематериальном мире, но и к нему путь лежит через несвободу.

Подлинная свобода художника в кино обретается тогда, когда он идеально понимает свое соотношение с целым, когда он понимает, что его работа является только частью этого целого, которое потом сплотнится на экране. Флоренский говорил об уплотнении духовной энергии. Завершенные в себе формы друг с другом не соприкоснутся. Уплотнение происходит из элементов, обретающих полноту звучания только в соеди­ нениях. «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется од­ но; а если умрет, то принесет много плода», — сказано в Евангелии. Ху­ дожник должен понимать свою свободу как часть единого целого. Так же и мы если понимаем свою свободу, как часть единого мирового процес­ са, тогда включаемся в абсолютное целое. Это то, что мы называем ду­ ховностью.

И если к кино ты относишься как к части познания сущностного на­ чала и как к итогу твоего волевого устремления за такие пределы, кото­ рые по природе твоей тебе недоступны, тогда работа твоя обретает под­ линную силу. И все выстраивается в гармонию. Вот в чем дело. Но как только на этом пути каждый решает отстаивать свой интерес, начинает­ ся война. Здесь и общественный, и творческий процессы равны. Если изображение не развивается, значит, оно плохое. Значит, оно не содер­ жит предпосылки к развитию.

Художник работает над фильмом, подчиняясь единому процессу, как наборщик в типографии, вынужденный подчиняться тому, что ему задано. Он не может составлять свой словарь. И он только тогда оказы­ вается подлинно свободным, когда подчиняется этому процессу. И ни­ чего с этим поделать нельзя.

Но даже если художник живописью занимается, разве он не подчи­ няется тем же условиям, которые ему заданы, когда он берет, к примеру, библейскую историю «Снятие с креста»? Однако увидят ли зрители в ней страдающую плоть или Святой Дух — уже зависит от того, как художник этот сюжет срежиссирует.

Помню, на «Сказке сказок» меня совершенно поразило, что когда я сказал: «Франя, мне нужен мокрый кустик, под которым спеленатый ре­ бенок», она через десять минут вышла с эскизом мокрого кустика, выти­ рая ладошки. И никакого раздвоения, никакого удара по внутреннему «я». Все абсолютно идеально.

Вообще, по поводу Франчески я всегда цитирую строки из шекспи­ ровского «Венецианского купца»: «В такую ночь Медея шла в полях, сбирая травы волшебные, чтоб юность возвратить Язону старику...» Для стороннего наблюдателя наши с ней разговоры загадочны и темны. «Здесь мне нужна ядовитая трава, здесь горькая полынь, а в этом фраг­ менте чтобы была ночь и чтобы пахло каким-то темно-синим и чтобы ночь растворялась. А вот здесь у крыльца должны расти такие цветы, ко-