ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 16.09.2024
Просмотров: 971
Скачиваний: 17
Тимофей Садовский вернулся в Выру раскаленным летом 196... года, душным, страстно пылавшим лесными пожарами и наполненным особым горьковатым дымом с привкусом и запахом забвенья, который, вероятно, клубился некогда над волнами самой Леты.
Повстречавшие его на обочине два мужичка-соседа изумленно ахнули, признав Тимофея, и долго оборачивались вслед, повторяя прокуренным эхом: «Вернулся... Не смог... Буду жить здесь...» Они так и не поверили ему. Да и он сам никак не мог поверить в реальность смолистого тягучего воздуха, красной окалины соснового бора, зеркального лака речной глади.
Еще вчера он вслушивался в бесстрастные сводки питерского радио о горящих чащобах и торфяных болотах, кольцом окруживших Выру, бродил по Невскому, судорожно, до боли в пальцах сжимая в кармане диплом архитектора, решая, решаясь. И вот он в Выре, порвав в один миг городские путы, освободившись от фальши, пустоты, скованности мысли и действий, марионеточной суеты, выбрав навсегда, навсегда...
Тимофей начал с дома: корчевал из оредежских песчаников валуны, забытые в этих краях ледником, складывал фундамент, тесал бревна, резал наличники, громовики. От сруба в двенадцать венцов веяло скандинавскими сказками из детства, нордической мощью, а от распахнутой настежь двери, приглашающей путника, — бесстрашием. Изнутри дом Тимофея стал воплощенным в материи, зримо и прочно, ответом на вопрос, волновавший из века в век славянофилов, западников и всех прочих, выбиравших (и выбирающих) путь для России: соединение Востока и Запада в единое, нераздельное целое.
лавки, деревянные чаши, мерцающие позолотой иконы, а рядом — классический черный рояль с кипой нот, «Весна» Боттичелли в простенке, полки с книгами, запретными, тайными, издан- | ными в Париже, в Нью-Йорке... |
По вечерам на маленькой, плохо освещенной кухне, где I в темных углах сушились травы и на гвоздиках висели кор-1 зины, пахнущие прелой листвой и грибами, собирались друзья ] Тимофея, приезжавшие из Питера, из Москвы. Отражаясь в зер- ; калькой сфере самовара, спорили, высмеивали власть, не пере- >] ходя на шепот. Не озираясь, не боясь, философствовали, читали ' Набокова, открывая неизвестную Выру.
Под крышей этого странного дома звучали крамольные во тем временам идеи и взгляды, переплетались в воздухе времена, культуры, религии. Дом был островком внутренней свободы, I разрешавшей смело мыслить, говорить. Однажды гость-студент, | завороженный кухонным «воздухом» Дома, покраснев, проци-1 тировал набоковского «Толстого», обращаясь к хозяину: «И,| чувствуя в нем равного, с которым поспорить можно, и зовя егов по имени и отчеству, с улыбкой почтительной, мы вместе обсуж-Я даем, как смотрит он на то, на се... Шумят витии за вечерними самоваром, по скатерти проходят тени религий, философий,! государств, — отрада малых сих...» 1
Тимофей улыбнулся, вышел в полумрак горницы и вернулся с] маленькой деревянной дощечкой, на которой раскаленной иглойв было выведено: «Не сотвори себе кумира». I
Его Выра была расцвечена образами Набокова, он любил ее! по-набоковски мучительно, безысходно, зная все тропки, где! гуляли Ганин и Машенька, теневые уголки леса, укрывшие! Лужина, алые пещеры «Других берегов». И в то же время, находя! образ к любой высокой мелочи, он оставался Домостроителемш Миростроителем. т
На обочине Белорусского тракта жалко и обреченно совсем! недавно стояли два полуразвалившихся флигелька почтовой! станции. Вырские старожилы поговаривали, что сам Пушкин] останавливался в доме станционного смотрителя (и не раз), рас-1 спрашивая его о житье-бытье. 1
И как-то, случайно раскрыв томик Пушкина, наугад попав на! страницу со «Станционным смотрителем», Тимофей понял, что!
И он начал восстанавливать прошлое, яростно ломать сгнившие стены, выгребать из-под пола землю, пересыпанную едкой минеральной подкормкой, заново мостить булыжником двор.
Минувшее оживало у него под руками, наполнялось формой, красками, смыслом, но Тимофею было мало лимонно-белых очертаний почтовой станции, верстового столба, и тогда в тупике за сараями он срубил тайно часовню Козьмы и Демьяна.
Накануне открытия дома Самсона Вырина Тимофей полез с другом на колокольню церкви в соседнем селе Рождествено и среди хлама и ветоши нашел старую закапанную воском книгу, в которой, затаив дыхание прочитал: «смотритель почтовой станции Выра Тимофей Садовский»...
Спустя несколько лет он уже строил деревянную церковь в Псково-Печерском монастыре, и после работы, заходя в мастерскую к прославленному иконописцу Зенону, любуясь ясностью ликов, предлагал ему переехать в Выру и поселиться в одной из пещер, как в скиту. Зенон отказался, но Тимофей, вернувшись со Псковщины, сам стал исследовать оредежские берега, пытаясь найти путь к сердцу Выры. Путь он так и не нашел, но понял, что Выра, подобно памяти человека, двуслойна, двучастна: под блеском Оредежи и пологом лесов таится сумеречный мир ходов и лабиринтов, тайны и чудеса... И сейчас, по вечерам, на полутемной кухне Хранителя Выры собираются люди, спорят, шумят, объединенные в зеркальной сфере самовара, забывая о времени, освобождаясь от быта, и звучит его голос, уставший, но сильный, внутренне сильный.
О. Шевченко
ДОМОЙ
(Экзаменационный этюд на тему «Положение казалось безвыходным»)
В комнате был беспорядок, какой бывает обычно перед отъездом. На диване, стульях, полу лежали вещи, в газеты заматывались рюмочки, вазочки, стоявшие вдоль стены, как солдаты в
Из кухни доносились громкие голоса, так что казалось, глаза | котенка на настенных часах с боем, бывшие когда-то очень I модными, — Марье Степановне, хозяйке квартиры, пришлось 1 когда-то отстоять за ними в очереди, — бегали в такт секундам I не оттого, что так положено механизму, а от испуга. I
Уж больно много просите, — выкрикивал голос женщины | средних лет с акцентом. I
Чего же много? — возмущалась хозяйка. I
Можно купить подешевле. 1
Можно, так покупай! 1
Я же вам хочу сделать как лучше, ведь уедете, задаромЯ оставите. Я
Ну знаешь, милая моя, я тебе чисто по-русски скажу: я незИ пожалею денег, куплю бензина, оболью все и сожгу - вот тогдаи попробуй. Ш
Входная дверь хлопнула. Марья Степановна вернулась в ком-* нату, глаза ее горели, все существо ее было возмущено, но ничто! не могло выбить ее из колеи, она ругала про себя соседку, хотев* шую купить их квартиру для сына и, отрывая бумагу, заворачи вала в нее рюмочки. За шелестом бумаги она все же услышала,- как отпирается входная дверь. !
Кто там?
Это я вернулся, Маша.
В комнату вошел муж Марии Степановны. Петр Васильевич говорил и двигался медленно, будто против своей воли, и глаза! его не горели, как у жены, а были тусклы. •
— Вот хороню, что пришел. Завтра уезжаем, а еще ничего ней собрано, давай снимай часы. 'Ш
Петр Васильевич стоял, раздумывая над чем-то. Л
— Маша, нужно сходить на кладбище, попрощаться. Ш
— Завтра сход им, поезд ведь вечером. В «Строй солдат» под стеной у Марьи Степановны становился!
все меньше и меньше. :•
— Нет, Маша, пойдем сегодня, завтра день хлопотный Л Попрощаемся не второпях. •
Обычно в семье командовала Мария Степановна, в маленьковВ ли, в большом ли, решала всегда она; сейчас же, чувствуя праЯ
ее было жалко, но в будущем ее потерю надеялись хоть как-то возместить, а вот могилы...
Их у Потаповых было пять, родители Марии Степановны и Петра Васильевича, их дочь, умершая совсем маленькой, были похоронены в них.
Кладбище больше походило на степь, многие уже уехали, и некому было присматривать за могилами, трава поднялась выше памятников, закрыв имена, даты рождения и смерти. Мария Степановна и Петр Васильевич рвали траву с особым усердием, будто думали, что труд их зачтется на будущее.
Убрали. Мария Степановна запричитала:
— Ах вы, милые мои, остаетесь вы одни-одинешеньки, и никто к вам не придет, и никто вас не проведует, да что же делать, вы ведь знаете, как мы живем. Да и нам не к кому будет сходить и некому будет пожалиться, ой!..
Петр Васильевич прощался молча.
Когда вышли с кладбища, лицо Марии Степановны приняло то же деятельное выражение, что и раньше: мертвые в земле, а они живы, и им, тоже почти в конце жизни, приходится устраивать все заново.
Решение переехать из Ташкента в Россию приняла Мария Степановна. Оно как-то вдруг родилось в ней и уже потом не оставляло ни на минуту, первая мысль, приходившая ей в голову, после того, как она просыпалась, была мысль о переезде. Она уверовала в Россию, страну, которой всегда принадлежала и которую почти не знала: ей было четыре года, когда всю семью переселили в Среднюю Азию. После нескольких трудных и беспокойных последних лет решение нашлось само собой. Россия стала для нее даже не просто страной, не символом, а занимала в ее душе место где-то рядом с Богом. Она даже поклонялась России больше, чем Создателю мира, — Бог есть или нет, а Россия была. В последнее время, после того, как пришел ответ от двоюродной сестры о том, что они могут приехать и на первых порах им помогут, Марья Степановна преобразилась, тогда-то и загорелись у нее глаза, и лицо приняло выражение человека очень озабоченного, но все же счастливого. И если настигали ее неудачи, разби
Грязный плацкартный вагон с решетками на окнах был забит до отказа, пассажиров было намного больше, чем он мог вместить. Марья Степановна хотела было вступить в препирательство оттого, что их места заняты, но еще не успела перевести дух и никак не могла поверить, что все так получилось, и еще ждала остановки поезда.
— Бабушка, садись, — какой-то парень усаживал ее рядом, освобождая место. — Вы одни едете?
— Нет, — еле выговорила она. — У меня где-то тут сын. Коля нашелся, а поезд все не останавливался. Марья
Степановна растерянно смотрела на сына.
Как же так, Коля? Что нам теперь делать? Николай старался не встречаться взглядом с матерью.
Кушать будете? — приглашал сосед.
Теперь только Марья Степановна вспомнила, что вещи, продукты, взятые в дорогу, остались на вокзале. У Коли остались только кое-какие вещи и обернутые вазочки.
Соседи, узнав об их беде, стали успокаивать. Марье Степановне, и правда, сделалось немного легче: Петр Васильевич приедет к ним попозже, все равно нужно решать с квартирой, может, оно и к лучшему.
В Саратове необходимо было сделать пересадку на другой поезд. До Сызрани оставалось совсем немного, одна лишь ночь.
Марья Степановна, сидя в зале ожидания, с удивлением осматривалась кругом. Больше всего ее поразила пьяная женщина, устраивавшаяся на ночлег. Выросшей в мусульманском мире, где мужчины пьют мало, а женщины почти не пьют, ей было странно смотреть на нее, но она не осуждала ее, что-то ей подсказывало — это часть ее будущей жизни.
Женщину почти выволок из зала мужчина в форме.
— Господи Боже мой, да что же он ее так, она же не скотина! Но никто из окружавших внимания на происшедшее не
обратил.
Мысли Марьи Степановны бежали вслед одна за другой, она старалась что-то понять, но даже вдуматься не могла, будто в голове была вата, она уже ничего не хотела, никуда не стремилась.
Объявили их поезд. Молодая проводница у вагона проверяла билеты. Спокойно и четко выговорила:
— С собакой в вагон нельзя.
51
Как нельзя? Да она маленькая. Нам ехать недалеко, он с нами уже три дня едет!..
Я же сказала — нельзя.
Проводница ушла в вагон. Марья Степановна не знала, что делать, на что решиться. Она посмотрела на сына.
Николай вдруг схватил собаку на руки и, перепрыгивая через рельсы, побежал к вокзалу.
Марья Степановна сидела, прижавшись к вибрирующей, стенке вагона, комок стоял у нее в горле, а заплакать она не могла,\ железным обручем сдавило ее душу, и сердце билось то ровно, то-1 вдруг опускалось и больно кололо. Боль все увеличивалась, так] что темнело в глазах, и как-то окружающий Марью Степановну! мир, жующая женщина, мужчина, читающий газету — не вер-| нулись в ее сознание.
Когда она очнулась, то уже лежала, и рядом с ней сидел а | незнакомая женщина, держа ее за руку.
— Что же ты, бабуля, в дороге умирать собралась. Вот при-| едешь домой, там уж валяй, — сказала она весело.
Марья Степановна хотела было пожаловаться и рассказать! женщине, что дома у нее нет, негде умирать, но промолчала.
На следующее утро приехали в Сызрань.
Когда они сошли и поставили сумки, чтобы оглядеться,! Марья Степановна внезапно заплакала. Она плакала не от горя! и не от радости, и не от предвестия будущего, внутри нее было! пусто, ни думать, ни чувствовать она не могла, просто человеку! нужно было заплакать.