Файл: makarov-osnovu_teorii_diskursa-8l.pdf

речевым актам и дискурсу, локализованным в социально-психологическом, «человеческом» мире, а не в физическом пространстве и времени.

Экспансия естественнонаучной модели знания в социальные науки привела к забвению особенностей человека как объекта познания, обладающего сознанием. Новая дискурсивная онтология призвана вывести социальные науки из кризиса, а феноменологическое обоснование расширенного понимания научности обусловливает принципиальную возможность строгого анализа коммуникации — сложной конфигурации социально-психологических, языковых, имманентных и трансцендентных феноменов. В основе этого лежит понимание социального как конструируемого переживания интерсубъективности. Этому соответствует выделение языковой системы и языкового материала как «ментальных проекций», форм «присутствия» единственно данного в опыте феномена речевой деятельности [Щерба 1974]. Коммуникация при таком подходе понимается интеракционно, как конститутивный фактор социального процесса, и не может быть сведена к формам кодовой или логико-инференционной модели.

В условиях дискурсивного переворота обращение социальных дисциплин к языковому анализу повышает метанаучную роль лингвистики, особенно коммуникативной, причем последней самой необходимо отказаться от научных метафор, гипостазирующих (по Канту) язык и прочно встать на рельсы новой онтологии, так как ее предмет более не ограничен «языком в себе и для себя».

Глава 2. СОЦИОЛОГО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ДИСКУРС-АНАЛИЗА

В научной картине мира, особенно в отношении анализа языкового общения, социологические и психологические теории приобретают повышенное значение, поскольку язык в широком смысле, как уникальный культурный институт, вобрал в себя и социальное, и психологическое, о чем, помимо Ф. де Соссюра, неоднократно писали И. А. Бодуэн де Куртенэ, Л. В. Щерба, Л. П. Якубинский и др. А это предполагает обращение к таким вопросам, как дискурсивная проекция «Я» и межличностное взаимодействие, представление знаний в дискурсе, соотношение когнитивного, языкового, социального и т. д. При этом в многообразии социально-психологических теорий взаимодействия есть смысл сосредоточиться на тех, которые во главу угла ставят коммуникацию. В силу этого вне поля зрения остается ряд теорий, например психоаналитическая теория Зигмунда Фрейда, подчеркивающая влияние детского опыта индивидов. Отметим, что в рассматриваемых ниже подходах употребление многих терминов, таких как значение и смысл, нередко отличается от лингвистического [ср.: Cronen e.

а. 1990].

2.1. СИМВОЛИЧЕСКИЙ ИНТЕРАКЦИОНИЗМ

Так, высвобождаясь От власти малого, беспамятного «я»,

Увидишь ты, что все явленья — Знаки,

По которым ты вспоминаешь самого себя, И волокно за волокном сбираешь Ткань духа своего, разодранного миром. М. ВОЛОШИН. «Подмастерье»

2.1.1 Истоки и эволюция символического интеракционизма

Время зарождения символического интеракционизма относят к рубежу XIX и XX вв., точнее, к моменту публикаций «Принципов психологии» Уильяма Джеймса [James 1890], статьи о рефлекторной дуге Джона Дьюи [Dewey 1896], монографии Чарлза Кули «Природа человека и общественное устройство»

50

[Cooley 1902] и работ Джорджа Герберта Мида [Mead 1910], который систематизировал этот подход в годы работы в университете г. Чикаго (1893—1931), хотя сам термин символический интеракционизм был предложен учеником Мида Гербертом Блумером только в 1937 г.

Эта школа, впитав ряд положений бихевиоризма, своими корнями уходит в учения ранних американских прагматистов, в частности, Уильяма Джеймса [James 1907], Джона Дьюи и Чарлза Сандерса Пирса [см.: Blumer 1937]. Для Дьюи и Джеймса прагматизм был формой культурного критицизма. Эта прагматическая традиция критического анализа сохранилась и по сей день, выступая в качестве одной из важнейших интерпретативных философских позиций в современном гуманитарном цикле [см.: Denzin 1992: 131; Strauss 1993].

С момента своего возникновения символический интеракционизм характеризовался внутренним противоречием, обусловленным, с одной стороны, теоретической установкой на феноменологическую интерпретацию непосредственного опыта и субъективных переживаний человека (Ч. Кули и У. Джеймс), с другой стороны — стремлением к построению «объективной», т. e. без использования интроспективных методов, «подлинно научной» теории человеческого поведения (Дж. Г. Мид и Г. Блумер).

У Дж. Г. Мида, а затем и у Г. Блумера традиция символического интеракционизма все явственнее отходит от феноменологической интерпретативности У. Джеймса и Ч. Кули, смещаясь от психологического анализа к социологическому. Не случайно в теории Дж. Г. Мида особое место занимает биологическое понимание человека как продукта эволюции, что в дальнейшем практически выпало из поля зрения его последователей. Испытывая влияние натурализма Ч. Дарвина, Дж. Г. Мид и Г. Блумер стремились сделать это направление более научным, изучая образ «Я» как физический объект, хотя и без особого успеха.

В 70-х гг. Эрвин Гоффман [Goffman 1971; 1974] пытался возродить идеи У. Джеймса и

феноменологическую ориентацию интеракционизма, но позже отказался от этого. И тем не менее данная тенденция реализовалась в интерпретативном интеракционизме, играющем все более заметную роль в контексте постмодернизма [см.: Denzin 1989a; 1991].

Начавшись как разнородное, междисциплинарное, открытое по отношению к другим сферам знания движение, интеракционизм сегодня представляет собой пестрое (и теоретически, и географически, и хронологически) научное явление, поэтому приходится черпать информацию о нем как из классических работ, так и из современных вариаций в стиле постструктурализма и постмодернизма. Символический интеракционизм довольно часто подвергался нападкам [см.: Fine 1993], много раз сообщалось о его теоретической

51

кончине, но эти слухи, как водится, оказывались сильно преувеличенными. В наши дни свидетельством доброго здравия этого направления являются журналы Symbolic Interaction и Studies in Symbolic Interaction, а также представительные международные конференции и симпозиумы.

Теоретическими основаниями современного интеракционизма являются прагматизм, феноменология, конструктивизм и даже феминизм. Интеракционизм ныне предстает то как культурный романтизм, парадоксально смыкающийся с левым радикализмом, марксизмом и утопизмом [Mead 1934; Blumer 1969], то как структурная этнология в духе Э. Дюркгейма

[Goffman 1974], то как анализ речевого общения [Strauss 1969; 1993; Maines 1989], структурные теории ролевого поведения и личности [McCall, Simmons 1978; Stryker 1980], формальные теории социальных процессов [Couch 1989], а также в качестве интерпретативных,

критических, контекстуальных описаний [Denzin 1989a; 1989b; 1991; 1992; Fabermann 1989].

Бурно развивается критический психоаналитический феминизм [Clough 1992; 1994], стремящийся посредством изучения производства культурных смыслов связать символический интеракционизм с постструктурализмом [Barthes 1974, ср.: Леви-Строс 1985; Фуко 1996а; 1996b; Lévi-Strauss 1958; Althusser 1971; Foucault 1971; 1980] и поздним постмодернизмом [Lyotard 1984; Baudrillard 1988; Denzin 1991].

2.1.2 Интерпретативные установки интеракционизма

Итогом эволюции символического интеракционизма можно считать устойчивую интерпретативную тенденцию. В наши дни интеракционисты все чаще используют совокупность «мягких» интерпретативных методов и приемов качественного анализа, включая постмодернистские этнографические изыскания в русле современной антропологии, в некоторых случаях объединяющие элементы структурной, практической и семиотической этнографии, а также методы биографического исследования, более или менее традиционное интервьюирование, исторический анализ, лабораторные социологические исследования, конверсационный анализ и т. д. Вот что «приемлет» и «не приемлет» интеракционизм [Denzin 1995: 44—45]:

1. Интерпретативные (и символические) интеракционисты не верят в целесообразность общих теорий о строении общества и социальных функциях индивида. Они трактуют социум и интеракцию как постоянно возникающие, воспроизводящиеся феномены, где и осуществляются разнообразные формы социальных действий. Соответственно, интеракционисты изучают то, как люди строят, конструируют (преимущественно дискурсивно) собственные ситуативные версии общества.

52

2.Отвергая универсалистские теории социального, интеракционисты, как многие представители постструктурализма [Foucault 1971; 1980; Dreyfus, Rabinow 1982] и

постмодернизма [Lyotard 1984], охотно принимают идею локальных исследований в виде небольших описаний совместной деятельности людей. Это может быть нарративное изложение небольшого события, его детальное этнографическое описание, биография, развернутое интервью, анализ текстов массовой культуры, заимствованных из фильмов, книг, прессы, поп-

музыки и т. п.: [Shotter 1993].

3.Интеракционисты против теорий, стремящихся объективизировать и квантифицировать человеческий опыт. Со своей стороны, они предпочитают оперировать текстами, передающими непосредственность опыта людей.

4.Интеракционисты отказываются от экспорта в область социального естественнонаучных или экономических теорий, так как их модели не приспособлены к анализу реального опыта

живого, эмоционального взаимодействия людей. Интеракционизм обращается к изучению нарративов, считая, что именно они конституируют предмет анализа [см.: Josselson, Lieblich 1993].

5.Интеракционисты отвергают теории, игнорирующие историческое измерение. В то же время они не скатываются к историческому детерминизму. Лишь на микроуровне интеракционисты исследуют отношения неравенства и власти, проявляющиеся в ситуациях взаимодействия людей с различными статусными параметрами (этническая, половая, классовая принадлежность).

6.Интеракционисты «недолюбливают» теории, не уделяющие внимания биографиям и жизненному опыту взаимодействующих индивидов. Каждый индивид, по Сартру, — это «всеобщее единичное» [universal singular — Sartre 1976], в жизни которого воплощаются общие

ичастные черты исторической и культурной эпохи, вследствие чего «индивидуальное является одновременно и общим, общечеловеческим» [Бодуэн де Куртенэ 1963, I: 207].

Завершая обзор методологических установок современного интеракционизма, особенно того, чего он не приемлет и чем не занимается, отметим, что, как правило, именно за это данное направление и подвергается критике (т. e. за отсутствие всего того, чем, как считают другие, необходимо заниматься: построением глобальной теории социального, исследованием отношений власти на макроуровне и т. п.). Интеракционизм критикуют также за «излишнюю когнитивность, неисторичность и аструктурность» [Reynolds 1990]. Нередко эта критика отражает простое недопонимание задач, целей и методов, принятых символическим интеракционизмом.

53

2.1.3Принципы символического интеракционизма

Всвоей классической форме, в какой он предстал в работах Г. Блумера, символический интеракционизм построен на ряде принципов, которые представляют живой интерес для дискурс-анализа.

Во-первых, люди оперируют объектами исходя из того значения или смысла, которое они имеют для этих людей.

Во-вторых, эти культурные значения и смыслы вырабатываются в ходе социальной интеракции.

В-третьих, эти значения и смыслы меняются или пересматриваются в процессах интерпретации через опосредованное символами взаимодействие индивидов, способных к саморефлексии.

В-четвертых, люди сами создают, строят, «конструируют» опытные миры действования, в которых они живут.

В-пятых, значения и смыслы данных миров формируются в процессе интеракции под воздействием привносимых в эти ситуации саморефлексий и рефлексий индивидов.

В-шестых, взаимодействие людей со своим собственным «я» является неотъемлемой, органической частью взаимодействия с другими индивидами, оно тесно переплетается с социальной интеракцией и влияет на последнюю. Сама символическая интеракция — слияние «Я» и социальной интеракции — это главное средство, с помощью «которого люди способны формировать социальные или совместные действия» [social, joint acts — Blumer 1981: 153].

В-седьмых, эти социальные акты, их генезис, эволюция и отмирание, конфликт и слияние, конституируют то, что Г. Блумер называет «социальной жизнью человеческого общества», которое и составляется из совместных действий, осуществляемых членами данного общества

[Blumer 1981: 153].

2.1.4 Проекции «Я» и личность

«Я» (self), «эго», связанное с разными проекциями личности и идентичностью человека (identity), представляет собой сложное, многоуровневое явление и предстает в разных формах. Феноменологическое «Я» описывает внутренний поток сознания человека в социальной ситуации. Интерактивное «Я» относится к той части образа себя, которая представлена во взаимодействии с другим человеком в конкретной последовательности социальных актов

(например, покупатель).

«Я» может рассматриваться также как лингвистический, эмоциональный и символический

процесс. Языковое «Я» наполняет «пустые» дейктические элементы (личные местоимения, грамматические показатели лица, места, вре-

54

мени) значениями, носящими биографический, эмоциональный, истинно личный характер. Материальное «Я», или образ себя как материального объекта, включает все то, что данный субъект называет «своим» в какой-либо момент времени [Denzin 1989b: 32], эта форма «Я» опредмечивается и может фетишизироваться в экономических отношениях. Идеологическое «Я» предстает в самом широком культурно-историческом значении, определяя разные роли индивида в конкретной социальной группе или ситуации (муж, либерал, босс). Идеология соотносит «воображаемые отношения индивидов с реальными отношениями, в которых они живут и которые регулируют их бытие. ...Идеология из отдельных конкретных людей делает субъектов» [Althusser 1971: 165, 171]. «Я» как влечение соответствует тому аспекту самовыражения «эго», который требует сексуальности, телесного присутствия Другого [Denzin 1989b: 32].

Все эти формы «Я» проигрываются в социальной интеракции и становятся частью биографии человека. Кроме этого, необходимо также учитывать специфику индивида как нейрофизиологического или биологического организма. Как это продемонстрировал в своем исследовании Аллан Шор [Schore 1994], индивидуальные характеристики нервной системы человека и особенности его физиологических процессов играют важную роль в формировании

иразвитии «Я» [см.: Carbaugh 1996: 4].

2.1.5Личность, социальная структура, интеракция

Вответ на картезианское отделение индивида от социального порядка Ч. Кули разработал систему взглядов, интегрирующих личность, «Я» и общество: «Отдельно взятый индивид есть не что иное, как неизвестная природе абстракция, точно так же, как и общество немыслимо в отрыве от индивидов. Общество и индивид обозначают не отдельные явления, а просто общий

ичастный аспекты одного и того же» [Cooley 1964: 36]. По Кули, и общество, и «Я» встроены в социальную жизнь: «общество — это отношение, связывающее личные идеи» [Cooley 1964: 121]. По Миду, «Я» рассматривается социально, именно «с точки зрения коммуникации как самого существенного элемента социального устройства» [Mead 1934: 1]. В своей монографии Дж. Тернер [Turner 1988] дополняет идеи Мида взглядами Гоффмана, Гидденса и Хабермаса в постпарсоновской теории, интегрирующей «Я», социальное действие и интеракцию. Ход интеракции, ее «порядок» [interaction order — Goffman 1983] складывается под воздействием многих «естественных», воспринимаемых как само собой разумеющееся, динамичных, ситуативных, подлежащих взаимному обсуждению процессов [Garfinkel 1967]. Главным предметом обсуждения,

55

«переговоров» в интеракции являются разные аспекты личности и ее идентичность

(negotiation of personal identity), или личностные смыслы «Эго» [Couch e. а. 1986: xxiii; Strauss 1969]. Эти аспекты личности могут быть личными (например, имена) социальными или структурными (статусные, позиционные роли), в диапазоне вышеописанных проекций «Я». Смыслы, присваиваемые разным аспектам личности (meanings of identity), локализованы в процессе интеракции, они возникают и меняются по мере того, как взаимодействующие индивиды определяют и обсуждают ход, цели и задачи конкретного эпизода общения. Интерактивные ситуации могут быть стереотипными, ритуализованными или проблемными. Особенно интересны ситуации, в которых нарушается привычный ход общения и происходит резкий пересмотр участниками собственных и чужих «Я».

Говоря о социальной структуре и социальных отношениях, интеракционизм отмечает,

что интеракция всегда демонстрирует ситуативно обусловленную, накладывающую ряд своих ограничений структурированность, основанную на символах, обычаях, ритуалах, стереотипах и общепринятых смыслах. Все эти регулятивы вплетены в ткань социальных отношений и более сложных комплексов действий (см.: ensembles of action — [Sartre 1976]), объединяющих индивидов. Такие комплексы индивидуальных или коллективных действий овеществляются как интерактивные структуры, упорядоченные рекуррентные схемы мышления, деятельности и интерпретации. Нередко они кодифицируются в нормативных актах и правилах. Они предоставляют лишь контуры взаимодействия и связанного с ним переживания, лишь форму, которую участники общения должны наполнить содержанием — интенциями, опытом,