Файл: Вебер.doc

только средства достигнуть его как события, а не его адекватного сооб-

щения и демонстрации другим. А эта опасность грозит религии при каждой

попытке воздействовать на мир, как только она принимает характер про-

паганды. Столь же опасны и все попытки церкви рационально истолковать

смысл мира, которые тем не менее постоянно возобновляются.

В общем "мир" может сталкиваться с религиозными постулатами различ-

ным образом, и каждая такая точка зрения всегда наиболее полно свиде-

тельствует о характере стремления к спасению.

Потребность в спасении, сознательно культивируемая в качестве со-

держания религиозности, всегда и повсюду возникала как следствие по-

пытки систематической практической рационализации реальностей жизни,

хотя такое соотношение не во всех случаях было одинаково различимо.

Другими словами, как следствие притязания (которое на этой стадии ста-

новится специфической предпосылкой любой религии) показать, что миро-

вое ycтройство, во всяком случае постольку, поскольку оно затрагивает

интересы людей, носит в той или иной мере осмысленный характер. Снача-

ла оно возникло естественно, как следствие проблемы несправедливости

страдания, как постулирование справедливого распределения индивидуаль-

ного счастья в мире. В основе лежала тенденция постепенного перехода к

мысли о бренности мира. Ибо чем интенсивнее рациональное мышление эа-

нималось проблемой справедливого распределения благ по заслугам, тем

невозможнее представлялось ее мирское решение и тем вероятнее и тем

осмысленнее решение внемирское. Мир как он есть мало заботится, нас-

колько можно заметить, об этом постулате. Ведь не только неравенство,

этически не мотивированное в распределении счастья и горя, выравнива-

ние чего представлялось возможным, но и самый факт существования стра-

дания как такового иррационален в своей сущности. Ведь общее его расп-

ределение могло бы быть объяснено разве что проблемой еще более ирра-

циональной - происхождением греха (который в учении пророков и церкви

рассматривается как причина страдания, необходимого для наказания и

воспитания человека). Однако мир, созданный для греха, представляется

в этическом отношении еще несовершеннее, чем мир, обреченный на стра-

дание. Для этического постулата было, во всяком случае, не

338

сомненно абсолютное несовершенство мира. Только этим несовершенством

---

могла быть оправдана и его преходящесть. Однако такое оправдание еще в

большей степени уничтожало ценность мира, ибо преходящим было не толь-

ко не имеющее ценности и даже не преимущественно оно. С того момента,

как утвердилось представление о вечности времени, вечном Боге и вечном

порядке вещей вообще, то, что гибель и смерть уравнивали существование

лучших и худших людей и вещей, могло быть воспринято как доказательст-

во ничтожной ценности даже величайших мирских благ. Этическое неприя-

тие эмпирического мира еще более усилилось, когда в отличие от мирских

ценностей высшие ценности обрели значение "вневременных", и их реали-

зация в рамках "культуры" стала независимой от реализации во времени.

Теперь в рамках религиозного учения могла утвердиться концепция, зна-

чительно более существенная, чем мысль о несовершенстве и бренности

мирских благ вообще, так как она обесценивала именно те "культурные

ценности", которым обычно придавалось наибольшее значение. Ведь на

всех них лежала неустранимая печать смертного греха. Они связаны с ха-

ризмой духа или вкуса, и приверженность им неизбежно предполагает фор-

мы бытия, неприемлемые для требования братства; совместить их можно

только с помощью самообмана. Границы образования и культуры вкуса -

самые резкие и непреодолимые из всех сословных различий. Теперь грех

стал не случайным явлением, а составной частью всей культуры в целом,

всей деятельности культурного мира и, наконец, всей жизни вообще.

Именно наивысшее, что может предложить земной мир, оказалось обремене-

но наибольшей виной. Внешний порядок социального сообщества можно было

сохранить лишь - и тем в большей степени, чем больше он приближался к

государственному космосу, - посредством жестокой власти, только номи-

нально и спорадически заинтересованной в справедливости, во всяком

случае лишь поскольку это допускалось собственным ratio, в результате

чeгo все время возникают все новые насильственные акции внутри и извне

и сверх того изыскиваются еще надуманные предлоги для них, что может

означать только явное или, того хуже, фарисейски сокрытое отсутствие

любви. Объективированный экономический космос, следовательно, высшая

рациональная форма необходимого для каждой мирской культуры обеспече-

ния мате-

339

риальными благами, в корне лишен любви. Все виды деятельности в упоря-

---

доченном мире обременены равной виной. Скрытая и сублимированная жес-

токость, враждебная братству идиосинкразия и иллюзии, препятствующие

справедливой оценке, неизбежно связаны с половой любовью, и, чем боль-

ше ее власть, тем они сильнее и вместе с тем или тем в большей степени

не замечаются или фарисейски скрываются. Рациональное знание, к кото-

рому этическая религиозность сама апеллировала, автономно создавало

внутри мира, следуя собственным нормам, космос истин, который не толь-

ко не имел ничего общего с систематизированными постулатами религиоз-

ной этики, гласящими, что мир как космос удовлетворяет ее требованиям

или позволяет обнаружить какой-либо смысл, но принципиально отвергал

это притязание. Космос природной каузальности и постулированный космос

этической каузальности уравнивания резко противоречили друг другу. И

хотя наука, сформировавшая первый, не могла достоверно обосновать

собственные последние предпосылки, она выступила во имя "интеллекту-

альной честности" с притязанием на единственную возможную форму пони-

мания мира. При этом интеллект, подобно всем культурным ценностям,

создал независимую от всех личных этических качеств людей, следова-

тельно, лишенную чувства братства элиту, владеющую рациональной куль-

турой. Однако с обладанием культурой - высшим для "мирского" человека

- связано, помимо его этической обременности виной, нечто еще более

это обладание обесценивающее, а именно: бессмысленность, с очевид-

ностью проступающая, если подходить к нему с его собственным мерилом.

Бессмысленность чисто мирского самоусовершенствования человека, его

стремления достигнуть вершин культуры, бессмысленность этой величайшей

ценности, к которой может быть сведена "культура", следовала для рели-

гиозного мышления уже из очевидной бессмысленности - с самой мирской

точки зрения - смерти, придающей именно в условиях "культуры" оконча-

тельный акцент бессмысленности жизни. Крестьянин мог умереть, чувс-

твуя, что он "насыщен жизнью", как Авраам. Феодал и воин также. Ибо

тот и другой совершили круговорот своей жизни, за пределы которой они

не выходили. В известном смысле они выполнили свое земное предназначе-

ние, проистекающее из наивной однозначности содержания их жизни. Но

стре-

340

мящийся к самоусовершенствованию в смысле присвоения или создания

"культурных ценностей" "образованный" человек этим не удовлетворяется.

---

Конечно, он мог "устать от жизни", но не "насытиться жизнью", считая,

что завершил ее цикл. Ибо его совершенствование в принципе столь же

безгранично, как и совершенствование культурных ценностей. И чем боль-

ше дифференцировались и множились культурные ценности и цели самоусо-

вершенствования, тем ничтожнее становилась та доля культуры, которую в

течение конечной жизни мог пассивно в качестве воспринимающего, актив-

но в качестве творящего усвоить человек. Тем меньше вероятности было в

том, что действующий в рамках этого внешнего или внутреннего космоса

культуры человек может воспринять всю культуру в ее совокупности или в

какомлибо смысле "существенное" в ней, масштаб чего к тому же отсутс-

твует, что, следовательно, "культура" и стремление к ней могут иметь

для него какой-либо смысл в мирском понимании. Безусловно, "культура"

состояла для отдельного человека не в количестве воспринятых им "куль-

турных ценностей", а в соответствующем их отборе, однако нет никакой

гарантии в том, что этот отбор получит свое осмысленное завершение

именно в "случайный" момент смерти. А если человек высокомерно отказы-

вается от жизни - "довольно, жизнь дала мне все (или отказала мне во

всем), ради чего стоило жить", - то эта гордыня должна представляться

религии спасения кощунственным небрежением предначертанными Богом пу-

тем и судьбой: ни одна религия спасения не оправдывает "самовольную

смерть", которую прославляли только философы.

С этой точки зрения всякая "культура" представляется выходом чело-

века из органически предначертанного ему цикла естественной жизни,

вследствие чего он с каждым шагом обречен все больше погружаться в ги-

бельную бессмысленность; что же касается служения культуре, то чем

больше оно становится священной задачей, "призванием", тем более прев-

ращается в бессмысленное преследование целей, не имеющих никакой цен-

ности и к тому же преисполненных противоречий, антагонистических по

отношению друг к другу.

Мир как средоточие несовершенства, несправедливости, страдания,

греха, преходящести, обремененной виной и становящейся все более бесс-

мысленной в своем

341

развитии и дифференцировании культуры, такой мир должен был с чисто

этической точки зрения казаться религии полностью лишенным в своем су-

ществовании божественного "смысла" и ценности. На эту утрату ценности

---

- следствие конфликта между рациональным притязанием и действитель-

ностью, рациональной этикой и частью рациональными, частью иррацио-

нальными ценностями, конфликта, который с каждым выявлением спепифи-

ческого своеобразия каждой встречающейся в мире особой сферы казался

все более резким и неразрешимым, - потребность в "спасении" реагирова-

ла следующим образом: чем систематичнее становилось размышление о

"смысле" мира, чем рациональнее в своей внешней организации самый этот

мир, чем сублимированнее осознанное переживание его иррационального

coдержания, тем дальше от мира, тем более чуждым всей упорядоченности

жизни становилось то, что составляет специфическое содержание религи-

озности. И к этому вело не только теоретическое мышление, направленное

на расколдование мира, но именно попытка религиозной этики практически

рационализировать мир в этическом смысле.

И наконец, в свете указанного конфликта специфически интеллектуаль-

ные, мистические поиски спасения сами подпали под власть мирского от-

сутствия братства. С одной стороны, эта харизма была доступна отнюдь

не всем, и поэтому по своему смыслу являла собой аристократизм высшей

потенции - аристократизм религиозного спасения. И внутри рационально

организованной для профессиональной деятельности культуры вообще не

оставалось места для акосмического братства (исключение составляли

экономически независимые слои): попытка вести в технических и социаль-

ных условиях рациональной культуры жизнь Будды, Иисуса, Франциска за-

ранее обречена на неудачу.

Отдельные виды этики спасения в прошлом с их отрицанием мира могут

быть отнесены к самым различным разделам чисто рационально конструиро-

ванной здесь шкалы. Помимо многочисленных конкретных обстоятельств, от

которых это зависело и выявить которые в теоретическом построении не-

возможно, определенную роль играл также и рациональный элемент -

структура той теодицеи, посредством которой метафизическая потребность

найти в этих непреодолимых различиях, не-

342

смотря на все, некий общий смысл, воздействовала на само осознание

этих противоречий. Из трех видов теодицеи, определенных нами в вводных

замечаниях как единственно последовательные, в достаточной степени

удовлетворить данную потребность мог дуализм. Испокон веку и во все

времена сосуществование и противопоставлeниe силы света, истины, чис-

---