Файл: Вебер.doc

музыке, показаться обманчивой в силу своих законов, возникших не во

внутреннем царстве духа, явиться как безответственный суррогат религи-

озного переживания. Известная позиция в данном вопросе Тридентского

собора, вероятно, восходит также и к этому ощущению. Искусство стано-

вится "обожествлением рукотворного", конкурирующей силой, обманом и

наваждением, а изображение и подобие того, что относится к религии, -

просто богохульством.

Впрочем, в исторической реальности указанное психологическое родс-

тво все время приводило к важным для развития искусства союзам, кото-

рые так или иначе

327

заключало с ним большинство религий, и тем систематичнее, чем больше

они стремились стать универсальными массовыми религиями и вынуждены

были заботиться о воздействии на массы, прибегая к пропаганде эмоцио-

нального характера. Непримиримее всего в своем отношении к искусству

оставалась, исходя из прагматичности внутреннего противоречия, собс-

твенно религиозная виртуозность, как в ее активном аскетическом, так и

в ее мистическом варианте, и тем непримиримее, чем больше она подчер-

кивала надмирный характер царства Божьего или внемирское спасение.

С такой же глубокой непримиримостью, как к эстетической сфере, эти-

ка религиозного братства религий спасения относится к величайшей ирра-

циональной жизненной силе, к половой любви. И здесь также эта неприми-

римость тем глубже, чем сублимированнее отношение между полами, с од-

ной стороны, чем последовательнее проводится братская этика спасения -

с другой. И здесь первоначальное отношение очень близко. Половой акт

очень часто является составной частью магических оргий3, священная

проституция (которая ничего общего не имела с мнимым "первобытным про-

мискуитетом") обычно была рудиментом этого состояния, при котором лю-

бой экстаз считался "священным". Проституция, как гетеросексуальная,

так и гомосексуальная, существовала с давних времен и часто в весьма

рафинированных формах (у так называемых первобытных народов встречает-

ся трибадия). Переход к узаконенному браку шел через множество проме-

жуточных форм. Понимание брака как экономического союза, обеспечиваю-

щего положение женщины и наследственные права детей, а также важное

для потусторонней жизни наличие детей, гарантирующее посмертные жерт-

воприношения, существовало повсеместно еще до эпохи пророков и поэтому

---

ничего общего с аскезой не имеет.

Половая жизнь как таковая имела своих духов и богов, как и все дру-

гие функции. Известное противодействие она встречала лишь в довольно

древнем культовом целомудрии священников, обусловленном, вероятно, тем

что с точки зрения строго стереотипизированного ритуала сексуальность

представлялась как некое специфическое господство демона. Однако в

дальнейшем не случайно пророчества, а также контролируемые cвященством

сферы жизни почти без серьезных исключений регламентировали половые

сношения в форме брака.

328

В этом отражается противоположность всякого рационального регулирова-

ния магической оргиастике и всем формам иррационального дурмана. Даль-

нейшее усиление напряжения определялось моментами развития обеих сто-

рон. В сексуальности это произошло посредством ее сублимирования в

"эротику" и в отличие от трезвого натурализма крестьян в сознательно

создаваемую внеповседневную сферу. Внеповседневную не только и не в

смысле чуждой конвенциональности. Рыцарская конвенциональность ведь

именно эротику превращает в предмет регулирования. Правда, характерным

образом при сокрытии природной и органической основы сексуальности.

Внеповседневность заключалась именно в этом развитии в сторону от не-

посредственного натурализма сексуальности. В своих основаниях и своем

значении она была втянута в универсальные связи рационализации и ин-

теллектуализации культуры.

Мы попытаемся представить себе в немногих чертах стадии этого раз-

вития и остановимся на примерах, относящихся к Западу.

Выход всего существования человека из органического круговорота

крестьянской жизни, растущее обогащение жизни, будь то интеллектуаль-

ным или другим надындивидуальным по своим ценностям содержанием куль-

туры, действовало и в направлении усиления особого значения эротики.

Она была поднята до сферы сознательного (в самом высоком смысле) нас-

лаждения. Однако эротика все-таки и именно благодаря этому явилась

способом проникнуть в самое иррациональное и вместе с тем самое реаль-

ное жизненное ядро по отношению к механизмам рационализации. Степень и

характер ценностного акцента, который падал на эротику. исторически во

многом менялся. Целостному ощущению воинства владение женщинами и

борьба за женщин были близки борьбе за военную добычу и завоевание

---

власти. Для доклассического эллинства во времена рыцарской романтики

эротическое разочарование могло стать, как это было для Архилоха, пе-

реживанием с серьезными и длительными последствиями, а похищение жен-

щины - поводом к героической войне. И еще в отзвуках мифов у трагиков

любовь полов выступала как подлинная власть судьбы. Но в целом способ-

ность женщины к эротическому переживанию - примером может служить Сафо

- оставалась недосягаемой для мужчин. В клас-

329

сической Элладе, в период войск гоплитов, люди мыслили - чему имеются

свидетельства - в этой области вполне трезво, скорее даже более трез-

во, чем образованные китайцы. Нельзя, конечно, утверждать, что они не

ведали больше смертельной серьезности половой любви. Но не это, а ско-

рее обратное было характерно для них: вспомним - несмотря на Аспасию -

речь Перикла и, наконец, известное изречение Демосфена. Исключительно

мужскому характеру этой эпохи "демократии" выраженное в нашем понима-

нии эротическое переживание, в котором женщина выступает как "жизнен-

ная судьба", показалось бы едва ли не сентиментальностью школьников.

"Товарищ", мальчик стоял в качестве сопровождаемого всем церемониалом

любви объекта желания именно в центре эллинской культуры. Поэтому пла-

тоновский эрос при всем его великолепии является все-таки в значитель-

ной степени умеренным чувством; красота вакхической страсти как тако-

вой официально не была включена в эти отношения.

Возможность проблематичности и трагичности принципиального характе-

ра была введена в эротическую сферу прежде всего посредством опреде-

ленных требований ответственности, которые на Западе связаны с христи-

анством. Ценностный акцент чисто эротического чувства как такового

впервые получил свое развитие в культурных условиях феодальных понятий

чести, когда в эротически сублимированные сексуальные отношения была

привнесена вассальная мистика рыцарей. И больше всего в тех случаях,

когда возникали какие-либо комбинации с криптоэротической религиоз-

ностью или непосредственно с аскетизмом, как это происходило в средние

века. Рыцарская любовь христианского средневековья была, как известно,

эротической вассальной службой не девушкам, а исключительно состоящим

в браке женщинам; она выражалась (теоретически) в воздержании любовных

ночей и казуистическом кодексе обязанностей. Данный кодекс начинался с

---

того - и в этом его резкое отличие от мужского характера эллинской

культуры, - чтобы утвердить себя не перед лицом других мужчин, а перед

вызывающей эротический интерес "дамой", понятие которой конституирует-

ся именно такой функцией. Дальнейшее усиление чувственного характера

эротики произошло при переходе от - при всем ее внутреннем различии -

все-таки по существу культуры мужского

330

сопернничества, близкой в этом отношении античности, от сбрасывающей

рыцарский аскетизм конвенциональности Возрождения, например Кортеджано

или шекспировского времени, к салонной культуре. Последняя покоилась

на убеждении в ценности беседы, для которой открытое или латентное

чувство и утверждение в соперничестве с другими мужчинами перед лицом

дамы становилось обязательным средством возбуждения. Начиная с

"Lettres роr- tugaises"*, реальная женская проблематика любви стала

специфическим духовным объектом рынка, а женская любовная корреспон-

денция - "литературой". Наконец, последнее усиление акцента на эроти-

ческую сферу произошло на почве интеллектуальных культур там, где они

столкнулись с непременной аскетической настроенностью профессионализ-

ма. В таких условиях противостояние рациональной повседневности тому,

что стало неповседневным, в частности, следовательно, внебрачной поло-

вой жизни, могло явиться единственной связью с природным источником

жизни человека, полностью вышедшего из круговорота прежнего органичес-

кого крестьянского существования. Возникшая таким образом сильная ак-

центировка специфического чувства мирского освобождения от рациональ-

ного, чувства блаженного триумфа, соответствовала в своем радикализме

столь же неодолимо радикальному неприятию, свойственному всем видам

внемирской и надмирской этики спасения, для которой триумф духа над

телом коренился именно в этой сфере и для которой половая жизнь обре-

тала едва ли не единственную неискоренимую связь с животностью. Однако

при систематическом обособлении сексуальной сферы в высокое по своей

ценности эротическое чувство, преобразующее и претворяющее все чисто

животное, это противостояние должно было достигнуть наибольшей резкос-

ти и непримиримости именно тогда, когда религия спасения приняла ха-

рактер религии любви: братства и любви к ближнему; и именно потому,

что в этих условиях эротические отношения достигают, по-видимому, са-

---

мой вершины любви - непосредственного проникновения души одного чело-

века в душу другого. Столь противоположная всему объективному, рацио-

нальному, всеобщему

* Письма португальской монахини Марианны Алькофорадо (1640-

1723) к неверному возлюбленному. Напечатанные им в 1669 г., они полу-

чили широкую известность. Переведены Рильке и упоминаются в его твор-

честве. - Прим. перев.

331

безграничность в готовности отдаться служит здесь особому смыслу, ко-

торый одно единичное существо связывает в своей иррациональности с

этим, и только с этим, единичным существом. Рассмотренный в аспекте

эротики указанный особый смысл, и тем самым ценностное содержание та-

кого отношения, заключается в возможности общности, которая ощущается

как полное единение, как исчезновение "ты" и настолько овладевает че-

ловеком, что ее "символически" называют таинством. Именно в этом: в

бездонной глубине и неисчерпаемости своего переживания, которое не мо-

жет быть сообщено никакими средствами и близко этим мистическому "об-

ладанию", причем не только по интенсивности переживания, но и по не-

посредственно ощущаемой реальности, любящий знает, что проник в недос-

тупное никаким рациональным усилиям ядро истинно живого и ускользнул

как от холодной мертвечины рациональных установлений, так и от тупой

повседневности. В безобъектных (для него) переживаниях мистики он,

познавший связь с "самым живым", видит бледное потустороннее царство.

Как осознанная любовь зрелого человека к страстным мечтаниям юноши,

относится смертельная серьезность эротики интеллектуализма к рыцарской

любви, в отличие от которой она принимает именно природную сферу поло-

вой жизни, но принимает сознательно, как ставшую плотью творческую си-

лу. Всему этому радикально, враждебно противостоит последовательная

религиозная этика братства. Названное чувство наиболее резко - с точки

зрения данной религиозности - не только соперничает с присутствующим в

мире чувством спасения как таковым, с полным подчинением надмирному

Богу, или этически рациональному божественному порядку, или единствен-

но "подлинному" для нее мистическому прорыву индивидуации, но напряже-

ние усиливается и психологической родственностью этих двух сфер. Выс-

шая эротика находится с известными сублимированными формами героичес-

кой набожности в отношении психологической и физиологической взаимоза-

---