Файл: И.Кузнецов История отечественной журналистики 1917-2000гг.doc

Нужно ей, скажем, лишний раз прополоть свеклу – председатель, по ее приказанию, снимает людей с других работ и посылает к ней на помощь. Напали вредители на плантацию, надо быстро борьбу с ними провести – опять из других бригад и звеньев у нее люди работают, хотя в тех бригадах тоже свои посевы есть и такие же вредители их портят. Так то считается – рядовой посев, а у нее – показательный! Если подсчитать трудодни, хотя бы за прошлый год, во сколько обошлась обработка ее плантации, так там только половина трудодней ее звена, а половина – приходящих колхозников. Это уже нехорошо, нечестно. Так же и минеральные удобрения, и тягло, и все прочее – все ей идет в первую очередь. Но другие звенья тоже ведь не отказались бы лишний раз подкормить, прокультивировать?.. И Федор Маркович смотрит на все это сквозь пальцы. И ее самое совесть не мучает. Потому что – успокоилась.

А этого сейчас уже недостаточно – показывать колхозникам рекорды с малой площади. Этому они уже верят – что земля наша способна вдвое, втрое больше родить. И про тысячу центнеров свеклы с гектара слыхали и про семьсот пудов кукурузы слыхали, читали. Разве только лишь какой-нибудь столетний дед станет возражать против науки. Теперь надо такую агротехнику показывать, чтобы всякому звену была доступна. Расширять надо дело, не успокаиваться.

Вот она едет, Степанида Грачева, на слет стахановцев в район или в область и знает наперед, что выберут ее там в президиум, посадят на самое почетное место, все пойдет чинно, гладко, все ораторы будут о ней говорить, хвалить ее. И больше ничего не ожидает. А если бы ее там спросили вдруг: «Как же так, Степанида Ивановна, получается, такой большой опыт накопила ты по сахарной свекле и терпишь, что рядом с тобой у других прочих по сто, по восемьдесят центнеров выходит? Не болит оно разве тебе?» Нет, об этом ее не спрашивают. А надо бы спросить. Надо прямо ей сказать: «Не идут к тебе люди за опытом – призадумайся, почему так получается? Может, сама виновата, оторвалась от массы? Зазнайством своим отпугнула от себя людей? К тебе не идут – ты пойди к ним, поправь ошибку, покажи, научи, поругай кого нужно за неповоротливость, но добейся, чтобы все по-твоему стали работать. Что ж ты думаешь – из года в год брать свои рекорды на трех гектарах и на этом покончить? Этим хочешь и славу свою оправдать? Да у нас сейчас, после этой войны, пол-России людей с чинами, орденами. Если б каждый подумал: ну, все, достиг своего – так и жизнь бы остановилась».

...Вот так мы здесь урожайность повышали. Каждый год одни и те же люди у нас славятся, одни и те же колхозы впереди идут, а кто до войны отставал, тот и сегодня отстает. Потому я и говорю, что если б присвоили Грачевой звание Героя – толку мало было бы. Пошумели бы лишний раз, и все.

А вот как дали мы нынче обязательство, какой урожай должны собрать в сорок седьмом году – за весь район дали, за всю посевную площадь, и цифры назвали по всем культурам и во всех газетах наше обязательство напечатали, то теперь будем думать, как его выполнить. И людей будем искать. Не на одного человека будем опираться, сотни таких передовиков найдем, что поведут за собой массу. А это вернее будет, когда вся масса поднимется. Это урожаем пахнет, а не рекордами.

Да вот еще – если бы обком больше внимания обращал на наш район. С Федором Марковичем, я считаю, надо так поступить: либо заменить его другим человеком, – первый секретарь райкома – это же первая голова в районе, самая умная голова! – либо как-то подбодрить его, дух поднять. Сказать ему прямо: работай уверенно, не бойся, что снимут тебя, не поглядывай за ворота. Будешь проводить тут посевные и уборочные до старости, пока и внуков поженишь. Ремонтируй дом, который тебе дали, садик сажай, по-хозяйски; в общем – устраивайся. И в колхозах наводи порядок по-хозяйски. Не на день и не на два, а на годы. Не заглаживай по верхам, лишь бы лоск показать, а глубже вникай в колхозную жизнь, коренные вопросы решай, мозгами, в общем – пошевеливай. Тогда, может, и он лучше станет работать. Может, тот же самый Федор Маркович совсем иначе дело поведет.

Правда. 1947. 27 апреля

(под заглавием «Дума об урожае»)

В начало районные будни на переднем крае

1

Был один из последних дней осени, может быть, последний день. Вчера и позавчера еще показывалось солнце. В затишке, в балках, на крутых склонах, где косые лучи падали отвесно к земле, даже пригревало. Зеленая озимь, слегка присушенная утренниками, еще тянулась к солнцу. В голых рощах щебетали птицы – запоздалые перелетные стайки щеглов, зябликов. Хрупкий стрельчатый ледок у берегов речек к полудню бесследно растаивал. Еще носилась в воздухе паутина, кружились над бурьянами мошки. К ветровому стеклу машины прибило бабочку.

А сегодня с утра подул резкий северный ветер. Все замерло в полях и рощах – ни птичьего голоса, ни пастушьего окрика. Лишь мыши-полевки сновали в сухой траве, торопясь натащить в норы побольше корму. Тяжелые тучи низко стлались над землею. Вот-вот повалит снег, закружит его метелью по полям, ударят морозы...

На краю недопаханного загона стоял гусеничный трактор, «натик», как его называют ласкательно трактористы, возле него – два человека.

– Подверни к ним, – сказал Мартынов шоферу. «Победа» съехала с дороги на жнивье, остановилась.

– Здорово, седовцы! – сказал Мартынов, выйдя из машины. Два молодых парня, тракторист и прицепщик, грелись с подветренного бока трактора, возле не остывшего еще мотора.

– Здравствуйте......

– Почему мы седовцы, товарищ Мартынов? – спросил тракторист, круглолицый, маленького роста парень, с плутоватыми черными глазами, Костя Ершов.

– Ваш трактор похож сейчас на ледокол в Арктике. Затрет его льдами, и останется здесь на зимовку.

– Пятнадцать гектаров нужно допахать, – сказал Ершов. – Все машины ушли в МТС, одни мы вот с Кузьмой страдаем тут.

– А почему стоите?

– Горючее кончилось. Развозку ждем. Мы уж давали сигнал. – Тракторист поднял с земли длинную жердь-веху с насаженным на конец снопом сухого бурьяна. – Вон выезжает из села.

– А я думал, скажешь: ждем, пока мотор остынет, карбюратор будем перетягивать, – произнес Мартынов. – Помнишь, на уборке проса я к вам приезжал?

– Помню, – вильнул глазами в сторону Ершов. – То я тогда пошутковал.

– Испытывал секретаря райкома: понимает ли он чего-нибудь в технике?..

Мартынов прошел по пахоте, нагнулся, порылся в борозде, и теплое чувство, с которым он подъехал к этим «зимовщикам», допахивавшим последние гектары в последние часы перед снегопадом, вдруг исчезло.

– Подо что пашете? – спросил он.

– Не знаем, товарищ секретарь, – ответил, пожав плечами, улыбаясь, тракторист. – Наше дело маленькое. Скажут паши – пашем, боронуй – боронуем. А что тут будет колхоз сеять – то уж ихнее дело.

– Ты разве не колхозник?

– Колхозник.

– Как же ты не интересуешься своим хозяйством? Не знаешь, что будете здесь сеять?.. И ты не знаешь? – обернулся Мартынов к прицепщику.

– Знаю, – ответил прицепщик, Кузьма Ладыгин. – И он знает. Чего зря болтаешь, Костя? Было сказано председателем: под свеклу пойдет эта земля.

– Под свеклу?.. Что же вы делаете? Нужно на тридцать сантиметров, а тут, – Мартынов еще раз нагнулся над бороздой, смерил пальцами глубину, – пятнадцати сантиметров нет.

– Я уже ему говорил, – сердито поглядел на улыбавшегося тракториста Ладыгин. – У него батька кузнец, а мать доярка, в поле не ходят. А у меня мать и сестренка на свекле работают. Может, как раз им тут и участок отведут. Заработаю сахару – на два раза семейством чаю попить. Полны руки мозолей тут заработают, больше ничего!..

Тракторист молчал. Улыбка сходила с его круглого, толстощекого, загорелого лица.

– Как же ты, Ершов, так рискуешь? Ведь будут принимать участок, забракуют, заставят перепахать – горючее за твой счет... –

Мартынов оглядел загон. – То вчера пахал? Там, видно, глубже. А это сегодня, с утра? Поелозил плугом.

– Он вот на что рассчитывал, Петр Илларионыч, – сказал шофер, подходя к Мартынову и указывал рукой на тучи. – На снежок.

– Не успеют принять пахоту – пойдет снег, закроет все грехи?..

– Машина не тянет, товарищ секретарь, – стал оправдываться тракторист. – Компрессии нет. Сколько уж работаю без ремонта!

– Вчера еще тянула, сегодня не тянет?.. Ершов сдвинул шапку на лоб, поскреб затылок.

– А зачем глубоко пахать, товарищ секретарь? Мы вот читали давеча в газете: один лауреат в Сибири совсем без пахоты сеет и хорошие урожаи собирает.

– Мальцев?.. – Мартынов пристально поглядел на тракториста: дурака валяет или в самом деле так превратно понял агротехнику уральского колхозника-ученого Терентия Мальцева? – Во-первых, Мальцев не совсем без пахоты сеет. Не ежегодно, но пашет. И когда пашет, то глубоко, сантиметров на пятьдесят. Во-вторых, что он сеет на непаханом поле? Пшеницу, ячмень. А здесь будет свекла. Корнеплоды. Им нужна рыхлая почва. И у нас, Ершов, кой-какие поля можно не пахать. Хорошее свекловище, например. Чистое поле, сорняков нет, обрабатывали его культиваторами – тот же черный пар. Зачем его весною перепахивать? Заборони и сей пшеницу. Понятно? Где не нужно, не паши совсем. А где нужно, паши как следует.

– Это мне-то говорите «не паши совсем»? Ого! Да какие же я на это права имею?..

– Ты хозяин этих полей. Ты же колхозник.

– Хозяин?.. – Ершов порылся в кармане, достал щепоть табаку и обрывок газеты, свернул толстую, в палец, цигарку, закурил. – Вон в колхозе «Новая пятилетка» бригадир один посеял в прошлом году наволоком по свекловищу тридцать гектаров – и судили человека. А урожай вышел – двадцать пять центнеров. А где перепахали свекловище – по десять. Стали убирать, колхозники ему говорят: «Подавай на пересуждение». Подал, да что-то не слыхать до сих пор – оправдался ли? Вот так-то всыпают нашему брату хозяевам!..

Мартынов внимательно выслушал тракториста.

– Пойдем-ка вон туда, под скирду, посидим. Там теплее. Тракторист, прицепщик, шофер и Мартынов сели в затишке на соломе.

– Послушай, Ершов. Неужели ты не заинтересован в том, чтобы ваш колхоз собирал высокие урожаи?

– Почему не заинтересован? Заинтересован...

– Зачем же безобразничаешь?.. Тракторист молчал.

– Да от свеклы-то ему интересу мало, ее по трудодням не дают, – сказал шофер. – А вот вы спросите, Петр Илларионыч, про хлеб. Есть ему расчет стараться, чтоб колхоз получил хороший урожай зерновых? Вот, к примеру, возьмем уборку. Какую пшеницу ему выгоднее убирать – где десять, скажем, центнеров, или где тридцать?

Ершов ухмыльнулся:

– Конечно, где десять центнеров – выгоднее......

– Ну-ка объясни, почему?

– А тут и объяснять нечего. Неграмотная бабка поймет... Комбайнер от умолота получает, а я – тракторист, таскаю комбайн, мое дело – гектары вырабатывать. На редком хлебе комбайн лучше работает, пошел и пошел без задержки! Перевыполняю норму, прогрессивку мне начисляют. А как заехали на такой участок, где тридцать центнеров, пшеница стеною стоит, комбайн на полный хедер не берет – вот тут и завязли! Полнормы не выработаешь. Да пережог горючего. Да если еще дождики, поляжет хлеб. Труба!..

– Да-а, – протянул Мартынов. – Десять выгоднее убирать, чем тридцать? Интересно... А пять еще выгоднее?

– Как сказать... Оно-то нам разный минимум установлен. И по два и по три килограмма на трудодень дают. Хороший хлеб – по три, похуже – по два. Так на плохом хлебе я больше трудодней заработаю. Опять же так на так и выйдет.

– Рассчитал?

– Рассчитал! – усмехнулся шофер. – Юрист!..