ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 11.11.2025
Просмотров: 3410
Скачиваний: 2
Наталия Алексеевна Зверева — второй мой помощник в отрывках. Она окончила режиссерский факультет у А. А. Гончарова, потом поступила в аспирантуру, я стала ее научным руководителем, а скоро сама оценила ее помощь. Она помогает мне не только в педагогической работе, но и в театре. Мы с ней вместе ставили «Традиционный сбор» В. Розова в Центральном Детском театре и потом два спектакля в Театре им. Маяковского — «Таланты и поклонники» Островского и «Дядюшкин сон» Достоевского.
Она понимает меня с полуслова, а все, что она вносит в работу, я принимаю всем сердцем. Она умеет найти человеческий
376
контакт и со студентами, и с актерами, и с рабочими сцены,, и с осветителями. Наташа тактична, мягка, но за ее мягкостью» чувствуется воля и принципиальность. Она очень терпелива в работе. Мне кажется, студенты из Вьетнама не забудут своего педагога, больше похожего на девочку, поступающую в вуз. У меня перед глазами проходит множество отрывков, которые Наташа ставила с вьетнамцами. Надо сказать, у нас не было ни одного неталантливого вьетнамца. Но плохое знание русского языка делает работу с ними трудной и очень трудоемкой. Помогают нам, конечно, педагоги по русскому языку, но и на педагога по мастерству падает' очень большая нагрузка.
Наташа Зверева всегда с удовольствием берется за нее. Иногда я не понимаю, как ей удается объяснить второкурсникам-иностранцам те тонкие приспособления, те внутренние ходы, которые гораздо более опытные актеры не всегда схватывают. Одной из последних ее работ были «Призраки» Эдуардо Де Филиппо. Участвовали в отрывке два вьетнамца, мексиканец, и все эти такие далекие от Италии люди проникли в самую суть творчества Эдуардо Де Филиппо. В их игре была непосредственность и темперамент, изящество и простота, необходимые для пьесы Де Филиппо.
Для отрывков, подготовленных Н. Зверевой, характерно умение создать атмосферу. Таким «атмосферным» отрывком был «Выигрыш» А. Володина, над которым работала Н. Зверева. Это рассказ о том, как некая старуха, обыкновенная, неприметная, всю жизнь любила человека, который теперь уже стар, как и она. Она выиграла большую сумму денег и отправилась в далекий маленький городок, в котором жил тот, кого она любила и до сих пор любит. В ней возникло желание поделиться с ним неожиданным выигрышем. Несмотря на долгую разлуку, он оказался ей дороже тех, кто окружает ее сейчас. И вот она едет к нему.
Рассказ был хорошо инсценирован. С большим вкусом была использована музыка: гитара и мандолина. Гитара сопровождала текст от автора, который произносила старуха. На мандолине, следуя авторскому замыслу, играл старик.
«Встречи на сцене всегда очень трудны,— говорил А. Д. Попов,— они тянут на наигрыш; выразительные средства, к которым обычно прибегают актеры, штампованны. Улыбки, объятия, удивленные взгляды...» Н. Зверевой удалось полностью избежать штампа. После монолога, в котором старуха скромно рассказала (в третьем лице), как ей в сберкассе выдали большую сумму денег, как она села в поезд и долго ехала, крепко
377
держа в руках сумочку с деньгами, она перешла на другую сторону сцены и позвонила. Саша Б.— старик, продолжая играть на мандолине, появился с другой стороны сцены. Оба сразу узнали друг друга, но долго серьезно вглядывались в изменившиеся за годы разлуки лица. Старик механически продолжал щипать струны мандолины. «Вот это да»,— сказал он, наконец, совсем бескрасочно. «Не бойся, я ненадолго приехала, я просто так, я в гостинице устроюсь. А вещи я оставила в камере хранения, и я уже позавтракала, так что все в порядке»,— успокаивала его тихо и спокойно Наташа П.— старуха. Занавес открывался, и они входили в комнату.
Володин пишет: «Комната была пуста. Всем своим видом она сразу заявляла, что она пуста. Прямо на полу стоял покрытый одеялом матрац, рядом настольная лампа и кресло — и больше ничего»89. В отрывке удалось донести до зрителя эту неуютную одинокую пустоту.
Самым удивительным
в этом отрывке было то, что исполнители
никакими внешними средствами не
акцентировали старость. Они играли без
грима и, несмотря на полное отсутствие
внешней характерности, оба были стариками.
За каждым 
из
них стояла сложно прожитая жизнь. Это
сказывалось в ритме, в глазах, в точности
взаимоотношений.
Он был говорлив, она молчалива.
Он говорил о том, что понял что-то самое существенное в себе, говорил искренне, горячо, как бы исповедуясь в том, что прожил жизнь глупо, попусту, не умея быть счастливым. Он все время с кем-то «нервно конкурировал», и не заметил, как жизнь-то и кончилась. Он говорил волнуясь, подбирая слова, произнося вслух то, чего раньше не умел осознать. Пусть поздно, но он все-таки понял, из-за чего их общая жизнь сломалась. И он,
378
совсем уж доверчиво, рассказывал ей, что собирает корни и что его находки попали на выставку. Правда, есть в городе еще один человек, который собирает корни, но тот их обрабатывает, и на выставку взяли не его, обработанные, а те, которые нашел старик, в их первозданной красоте.
Старуха совсем счастлива, ей уже совсем просто и весело сказать ему, что она привезла ему в подарок половину суммы,, которую выиграла. Для старика это полная неожиданность.
Это «так не вытекало из их разговора! — пишет А. Володин.— Если это из чего-нибудь и вытекало, то только из предыдущей, давно прошедшей жизни, из нескольких ночей, много лет назад проведенных ими вместе с вечера до утра, из каких-то» забытых ее слов, которые, наверное, значили больше, чем он тогда понял, из каких-то его слов, которые, наверно, значили меньше, чем она тогда поняла. Это вытекало из всей жизни,, и потому он не знал, что ответить»90.
Деньги для него никогда не имели большого значения, старуха знает это. И вдруг его осеняет мысль. Он советуется с ней,. но на самом деле он уже во власти фантастической идеи. Он должен не взять, а одолжить у нее денег, чтобы «закатить грандиозный пир», собрать всех знакомых и, главное, позвать, его,, того, с кем он, старик, конкурирует по сбору корней. Мысль проучить, «преподать ему небольшой урок», воодушевляет старика.
С каждой секундой старухе все тягостнее смотреть, как. суетится взволнованный, одержимый страстью человек. Она не выдерживает и уходит на улицу. Рассерженный, обиженный ее нечуткостью, ее непониманием, старик — за ней. Ведь она сама дала ему деньги! В чем дело?! Она пытается объяснить ему, говорит деликатно, сдержанно, но за словами чувствуется длинная-длинная цепь несогласий, уж очень по-разному прожили жизнь эти два человека...
Кроме уроков по мастерству актера, студенты получают задания на самостоятельную режиссерскую работу над отрывком: в отрывках студенты выбирают и Брехта, и Хемингуэя. Некоторые экзамены были посвящены целиком Чехову, Горькому, Шекспиру. Очень важно, чтобы именно в свои студенческие годы, под руководством педагогов, будущие режиссеры пробовали все, что им нравится. Мы организуем всегда «школу вокруг автора», не один раз обсуждаем каждый отрывок; таким-образом, участие в каждом из них становится этапом студенческой жизни.
379
Самостоятельно сделанный отрывок — всегда яркое свидетельство роста ученика. Правда, бывает, что студент, работая под контролем педагога, обещает больше, чем дает потом. Но чаще самостоятельная режиссура — это новый толчок в развитии творческой индивидуальности.
Саша Б. на первом курсе был очень зажат. Когда ему задавали какой-нибудь вопрос, он так волновался, что на него больно было смотреть. Успокоился он постепенно, от удачи по мастерству актера (кукла-пионер поднимала руку в салюте и весело шагала по сцене), а потом уже в более сложных этюдах 'и «картинках». Помню его первый самостоятельный отрывок: «Вон бежит собака» Юрия Казакова. Мне казалось, что прелесть рассказа не в диалоге, а в развернутом авторском повествовании, но Саша был увлечен рассказом, а когда человек увлечен, не надо ему мешать. Пусть пробует. В результате мой студент одержал победу.
В рассказе участвуют всего два человека — мужчина, вырвавшийся из города на рыбалку, и его случайная спутница в автобусе.
Два сложных человеческих состояния, полярно противоположных, были раскрыты очень точно, ни один поворот взаимоотношений не был пропущен. Ни одна деталь не была лишней или назойливой, а скрытый драматизм происходящего придавал самым простым словам смысл и значение.
Отрывок удался далеко не сразу. Работа длилась долго и упорно. Не уставая, упрямо работали оба исполнителя, и я понимала, что вместе с ними, руководя ими, работает режиссер, который уже научился тому, как сохранять веру, как поддерживать атмосферу поиска.
Можно взять отрывок из Хемингуэя? — спрашивает меня студентка, которая недавно получила первую пятерку по режиссуре.
Можно, но учтите, это очень трудно. Там все на «втором плане», все на подтексте. Попробуйте; если не выйдет, перемените отрывок.
Действительно, долго не выходило. На уроках по режиссуре мы подробно разбирались в причинах неудачи. Но главная причина была найдена на одной из самостоятельных репетиций, без помощи педагога.
— Мы не разобрались во внутренней структуре произведения. Ведь все дело в том, что разговоры двух персонажей находятся как бы в оправе военных репортажей. Война — вот глав-
380
ное «предлагаемое обстоятельство». Война — кругом. Война искалечила герою жизнь. Он смертельно устал от пережитого, от увиденного, и это предопределяет самые интимные отношения двоих. Не просто разрыв, а разрыв людей, живущих в страшное время... А мы все думали, почему так плоско, так житейски звучит у нас диалог. Мы не понимали, чем живет Ник, что его опустошило...
Ник и Марджори удили рыбу. Все действия исполнители делали без предметов, но все было точно натренировано, доведено до тонкого автоматизма. По существу эти двое были сосредоточены не на рыбной ловле, а совсем на другом. А другое было разрывом, который наступал, потому что «что-то кончилось». Обоим было трудно, но ни он, ни она не обнаруживали своих чувств.
Они занимались рыбной ловлей — два близких и знающих все движения друг друга человека. И вместе с тем не показалось неожиданным, когда она спросила:
— Что с тобой, Ник?
И не показался странным его отрешенный ответ: — Не знаю.
— Нет, знаешь.
— Нет, не знаю.
— Ну, скажи мне. И тогда он сказал:
Скучно.
Она продолжала сидеть спиной к нему.
— И любить скучно? — спросила она почти шёпотом.
— Да.
Она встала. Он продолжал сидеть, опустив голову на руки.
И она ушла, не обнаружив ничем ни своего горя, ни отчаяния.
И мы понимали, что он не хотел и не мог врать,— кончилось что-то очень глубокое для него.
Студенты справились с Хемингуэем, и это было радостно, потому что они поднялись еще на одну ступеньку в постижении трудных проблем, составляющих сценическое искусство.
Рядом с Хемингуэем — Юрий Олеша. Отрывок из «Заговора чувств», режиссерская работа Володи Р.
Еще до поступления в институт Володя как художник оформлял ряд спектаклей. Он всегда помогал однокурсникам в решении пространства, а его собственные отрывки отличались интересными ракурсами, освещением и т. п. На этот раз сцена представляла собой кухню в коммунальной квартире.
381
Для «Заговора чувств» была построена сложная выгородка. Разной высоты лестницы, комнаты, переходы, двери, проемы,— все это вместе, именно в силу своей нелепой скученности, становилось выражением главного образа — «кухня в коммунальной квартире». За пределами кухни обитатели квартиры устраивают свой быт по собственному усмотрению, а сюда стекаются объединенные одним, «кухонным» интересом.
Острые характеристики, метафорический язык, злой юмор,— все эти черты романа Олеши отмечали и режиссерское решение отрывка, и игру всех исполнителей.
Самостоятельная работа над отрывками подводит итоги всему предшествующему периоду учебы. Тут «режиссерские крылья» расправляются, и нужен внимательный глаз педагога, чтобы не упустить, подсказать что-то самое важное для роста и движения. И как больно бывает, когда убеждаешься, что ошибся,— человеку явно нужно искать себя в другой профессии, из театрального вуза его надо отчислять. Чем раньше такая ошибка обнаружится, тем лучше. Но иногда это происходит и на втором курсе,— это всегда болезненно, драматично.
Помню одного студента. Высокий красивый блондин. Он хорошо читал на вступительном экзамене, смело отвечал,— по-видимому, многое читал по режиссуре. Комиссия была единодушна— его приняли. Начались занятия. И сразу этот юноша стал вызывать какое-то смутное чувство недоумения. Оказалось, что
Геша (назовем его так) совсем не умеет слушать. Педагогов он все время прерывал вопросами. Вопросы показывали, что он прослушал главное. Когда говорили однокурсники, он просто отключался. Когда обсуждалась работа товарища — он ничего не мог сказать. Вместе с тем активность, которая покорила нас на вступительных экзаменах, как будто бы присутствовала, но она была какой-то абстрактной, пустой. Он всегда первый поднимал руку,— был ли это вопрос по теории режиссуры или упражнение по мастерству актера или режиссера. Но после