Файл: Становление и развитие частного и публичного права в России.pdf

Между этими попытками классификация Савиньи сначала привлекает внимание. Его систему можно назвать телеологической. Он представляет собой модификацию римской классификации. В Ульпине основой классификации была разница интересов, в зависимости от того, дифференцированы ли в этом отношении конкретные или общие интересы Савиньи и Шталя от правовых отношений в соответствии с их назначением. «В публичном праве, - говорит Савиньи, - цель - цель, а человек находится в второстепенном положении; наоборот, в частном праве индивидуум является целью, а целое (государство) является средством. »^[7] Конечно, можно выделить более или менее общие интересы. Но, не говоря уже об относительности и неопределенности такого различия, это не соответствует реальному различию частных и общественных отношений. Нельзя сказать, что публичное право всегда касается более общего, частного права, менее общих интересов.

Неудовлетворительный характер римской классификации и, в основном, ее неопределенность вызвал ряд попыток ее исправить, дать ей более конкретную формулировку и, по сути, перейти от различия между частным и общим, но поставить эту разницу в другую форму ^[8].

Это различие правовых отношений по предметам, которые являются их целью, было более полно разработано Иеринг. Но, разработав его, он также указал истинное значение этого различия. Он различает правоотношения по субъектам, а не по трем классам: дестинарием является либо отдельная личность, либо общество, либо государство. Но он не ставит эти различия в основу правовой системы. Напротив, он указывает, что каждое отдельное учреждение может иметь отдельного человека, или общество, или государство по своей судьбе. Так, например, собственность может быть либо частной, либо публичной, либо государственной^[9]. И действительно, это различие не может быть принято основанием системы права, так как система предполагает классификацию институтов, а не тех форм, какие может последовательно принимать один и тот же институт.

Классификация Савиньи и Шталя представляет попытку соединить и классификацию по интересам, охрана которых есть цель права, и классификацию по различию положения субъекта как самостоятельного индивида или как члена общественного организма.

Неспособность исправить римскую классификацию законов побудила некоторых российских юристов отказаться от основы римского права по отношению к частному праву и публичному праву и искать другого взамен. Некоторые из них считают, что основу для разграничения между частным и публичным правом следует признать как различие экономических, имущественных интересов и интересов, которые не имеют экономической ценности. Другие ищут основы этой разницы в том, что частное право является правом распределения. Первое из этих взглядов принадлежит Мейеру^[10], Уинсу и особенно Кавелину^[11]. Последний был поддержан Цитовичем.

Попытки найти основу для разграничения между частным и публичным правом при разграничении содержания правовых отношений не увенчались успехом. И вообще, разница в интересах, составляющих содержание правовых отношений, должна признаваться непригодной для обоснования классификации правовых отношений. Мы уже указывали, что правовые формы в человеческих отношениях - это, в частности, их формы, и их содержание такое же, как и семейные отношения. Поскольку правовая норма не определяет сами интересы, а только различие между фактически существующими интересами, принципиально важно различать правовые отношения, а не то, какие интересы в них дифференцируются, но как они дифференцируются.

Невозможность найти основания для содержания правовых отношений для различения частного и публичного права также подтверждается тем фактом, что история права дает нам примеры того, как в их собственном содержании отношения получили те же частные юридические и затем общественно-правовая форма. Так, например, в средние века многие права власти составляли лишь придаток частного права землевладения^[12].

Различие частных и публичных прав, по словам Елинека, основывается на этом соотношении юридических смелости и юридических возможностей. В частном праве всегда дерзость; публично, только возможность. Общественные права не основаны на допустимых, а исключительно на силе предоставления положений^[13]. Поэтому они не являются частью естественного, право только регулируемой свободы, а расширения прав на естественную свободу.

Все это крайне искусственное различение при ближайшем анализе оказывается совершенно несостоятельным. Дерзновения и возможность не отменить элементы содержания субъективного права. Разница между дерзновеньем и возможностью заключается не в различии в субъективных правах, а в различии в последствиях правонарушений. Если нарушение правовой нормы влечет за собой только ответственность правонарушителя, они не осмеливаются нарушать эту норму, но могут. Если нарушение нормы влечет за собой только юридическую недействительность действия, не согласующейся с ней, невозможно совершить юридическое действие, которое не согласуется с правилом. Если, наконец, нарушение нормы влечет за собой незначительность действия и ответственность правонарушителя, то они не могут нарушать такое правило. С другой стороны, элемент дерзновения вовсе не чужд и публичным правам. Лицо, к тому неуправомоченное, не только не может осуществлять функцию власти, но и не должно это делать, так как захват власти составляет наказуемое деяние.

Далее Н. М. Коркунов^[14] дает собственное толкование различия между частным и публичным правом. Основа разграничения следует искать в различии не фактической, повседневной основы этих отношений, а в различии их правовой формы. Но это различие нельзя свести только к различию в позиции субъекта прав или последствиях нарушения этих и других прав. Их различие, по-видимому, более общее, проявляется даже тогда, когда не говорится о каком-либо нарушении. С другой стороны, все права, без исключения, принадлежат человеку как члену общения с другими людьми. Поэтому необходимо искать объяснения частного и публичного права в соответствии с общим характером правовой формы этих и других отношений.

Рядом с формой разделения объекта разница между «моей» и «твоей», есть другая форма - адаптация объекта к совместной реализации разделенных интересов. В конце концов, есть такие объекты, которые не могут быть разделены между заинтересованными сторонами. Другие объекты, хотя они могут быть распределены, требуют, кроме того, адаптации.

Таким образом, наряду с установлением различия между «моим» и «вашим», должна быть и другая форма дифференциации интересов, которая частично заменяет первую, частично заполняет ее. Эта вторая форма может быть определена как адаптация объекта, представленного первой формой, в отличие от ее субъекта^[15].

Таким образом, обе формы юридических возможностей одинаково необходимы и не могут заменить друг друга. Всегда и везде они должны существовать как две необходимые формы действия закона. Поэтому было бы очень удобно принять их различие в качестве основы для классификации правовых явлений.

Все особенности частного и публичного права вполне объясняются различием разделения объекта и его приспособления.

Таким образом, различием разделения и приспособления объекта объясняются удовлетворительным образом все особенности частного и публичного права. Нетрудно доказать, что, основываясь на различии частных и общественных различий в разделении и адаптации, мы можем легко объяснить существование частных прав в государстве. Если государству предоставляется власть над этим объектом, чтобы адаптировать его к использованию, это общественное право (таково право государства на дороги). Если, наоборот, этот объект предоставляется государству только для использования самого правительства с целью извлечения средств из него для адаптации других объектов, это является частным правом (таковым является право государства на государственную собственность, поступления от которых идут на выполнение определенных правительственных задач)^[16]. Поэтому первая форма права имеет более индивидуальный, частный характер, второй - более открытый.

Распространение объектов в частную собственность, частное право дает определение того, как они используются для удовлетворения потребностей и для создания новых ценностей на свободу усмотрения каждого данного субъекта. Напротив, публичное право, которое адаптирует объект для обмена, не может не регулировать потребление и производство. Поэтому, поскольку частное право касается экономических выгод, оно регулирует не потребление и производство, а только распределение.

Известный адвокат Г.Ф. Шершеневич дал тщательный анализ различных подходов к разделению права на частное и публичное. Были высказаны мнения относительно обоснованности разделения права на частное, публичное и международное в зависимости от степени ухудшения безопасности. Другие, признавая существование государственного, международного и церковного права, выводили из первого частного и публичного. Индивидуальное право и социальное право, предопределенные человеческой природой, не учитывают «разрыв» социального права на собственно государство (как в Риме, где вся общественная жизнь была в государстве) и общественность из-за роста общественные организации^[17].

Л. Дюги возражал против резкого различия между правом на государственное и частное^[18], а Остин в целом выступал против такого разделения. Дюрингейм не выделил критерий различий в санкциях, Еллинек - в методах действия субъекта права, Петражицкий - в функциях этих видов права и их системах правовой мотивации^[19], Кавелин - в ином составе актов и норм^[20]. Г.Ф. Шершеневич делает вывод: во всех подходах различие между публичным и частным правом проводится либо по содержанию регулируемых отношений - это материальный фактор, либо по порядку их защиты - это формальный момент. Учитывая оба критерия, он акцентирует внимание на их взаимопроникающих свойствах. Потому что общественные интересы всегда выражены в законе, а государство является участником гражданско-правовых отношений.^[21].

Обратим внимание на то, как в начале XX века. в России внимание было сосредоточено на различных аспектах верховенства права. С. А. Котляревский справедливо подчеркивает, что теория правопорядка начала развиваться в нашей стране в связи с переходом к конституционному строю. Мировоззрение славянофилов не признавало правовых гарантий, а вместо них выдвигало религиозные и нравственные - единство короля и народа, правительство и мнения земель. Государство поднялось выше закона, хотя закон, по его мнению, имеет догосударственную историю в связи с профсоюзами людей. Но государство, как субъект права, должно признать другие субъекты права - для граждан, их ассоциаций. Тогда сложится равновесие между властвованием и самосохранением подвластного, между личной свободой и сознанием зависимости от власти^[22].

Они интерпретировали власть не как единую волю в государстве, а как сознание созданной им зависимости. Власть и подчинение рассматривались как тип психического опыта, а внушаемость и публичное послушание - как факторы общественности. В. Гессен, увидев в начале XX в. коллапс порядка и сближение закона с силой; выступает за создание нового порядка, когда правительство вернет себе моральный авторитет, который оно утратило. Оно должно быть передано из рук бюрократии представителям народа.

Как видно, развитие и углубление на рубеже веков идей правового государства не противоречило идее разделения права на публичные и частные. Кажется, что этот процесс выражает новую взаимосвязь между двумя подсистемами права, не столько их различие, сколько иное отношение между собой и растущее взаимопроникновение (принципы, институты, нормы). Основой была меняющаяся идея отношений между индивидом, обществом и правительством.

Б.А. Кистяковский отметил следующее. Только новая волна западничества вместе с марксизмом стали немного прояснять правовое сознание русской интеллигенции^[23]. Несмотря на школу марксизма, его отношение к закону оставалось неизменным. Отсутствует правосознание и полное непонимание смысла правовой истины. Плеханов проповедовал относительность всех демократических принципов, равносильных отрицанию стабильного правопорядка и самого конституционного государства. Каждый демократический принцип следует рассматривать с точки зрения успеха революции как закон Бога. Каждая организация и вообще каждая общественная жизнь основана на компромиссе. Наши интеллектуалы чужды тем законным убеждениям, которые дисциплинируют ее внутренне.

Мы воспринимаем закон не как юридическое убеждение, а как обязательное правило. Это правовая реорганизация государства, т. е. перевод государственной власти от власти к закону.^[24].

Основоположники марксизма-ленинизма уделяли большое внимание праву в своих теориях. Маркс и Энгельс в своих ранних работах сосредоточились на общедемократических свойствах права. Постепенно внимание уделяется его политической интерпретации и выражению в законе интересов правящего класса. Для придания буржуазии универсальной формы ее интересам, пишет Маркс в «Немецкой идеологии», государство используется как форма организации, обеспечивающая ее собственность и интересы. В государстве гражданское общество находит свою концентрацию, а все общие институты, опосредованные государством, приобретают политическую форму. Воля правящих людей приобретает универсальное выражение в форме государственной воли, в форме закона. Воля индивида «связана» универсальной волей, выраженной в законе^[25].