ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6174
Скачиваний: 27
Это было особенно важной проблемой в случае отца Луки, потому что, несмотря на свое
состояние частичной потери ориентации, он продолжал бороться против любого возможного
предательства верности католической церкви. Судья оказывал на него сильное давление, что-
бы заставить хоть в какой-то степени признать связь церкви с империалистической деятель-
ностью западных правительств. Когда он отказался сделать это, от него (47:) потребовали
вновь сесть в мучительную позицию, при которой наручники впивались в запястья; и судья
далее объяснил: «Я не говорю, что католическая церковь является империалистической... Я
не прошу, чтобы ты осудил религию..., но надеюсь, что ты признаешь, что империалисты
пользуются ею как прикрытием для своего вторжения». И таким образом под давлением «бо-
ли и объяснения» Лука заявил, что «империалисты использовали католическую церковь как
прикрытие вторжения в Китай». За это заявление и за включение других миссионеров (кому,
как он боялся, это могло бы впоследствии навредить) в свое признание он сурово осуждал
себя и считал себя «слабым» человеком.
Однако и сквозь этот психический туман в голове он пытался постигнуть тяжкое испыта-
ние с позиции своей религии:
В первый месяц я решил: «Сейчас я страдаю. Для меня это что-то вроде искупления за грехи. Те-
перь я также думаю, что у меня только одна перспектива и одна надежда — надежда на Бога».
«Путь»
Но к концу этого первого месяца физическое и психическое состояние Луки начало ухуд-
шаться. Распухшие из-за оков участки ног поразила инфекция. Растущее потемнение созна-
ния затрудняло возможность удерживать в памяти детали признания в определенном поряд-
ке. Одна из выдумок требовала очень солидного подтверждения, и этот «роман», как он его
называл, становился все более и более запутанным и противоречивым. Потом во время до-
проса он обратил внимание на то, что судья быстро перекладывал его бумаги из одной стопки
в другую до тех пор, пока в первой стопке практически ничего не осталось. Он пришел к
убеждению, что его дело близко к тому, чтобы быть «решенным», и эту надежду далее под-
крепил внезапный приказ судьи, чтобы с его лодыжек сняли тяжелые цепи (наручники сни-
мали и одевали снова несколько раз, и в этот момент их также сняли). Затем судья предложил
ему следующие два дня поспать, но продолжал выражать неодобрение относительно его при-
знания, настаивая на том, чтобы после длительного отдыха он пришел с нужным материалом.
Несмотря на огромное утомление, опасения Луки мешали ему спать.
Эта демонстрация мягкости не помогла ему добавить что бы то ни было к своему призна-
нию. Несколько ночей спустя, когда его вызвали на (48:) допрос, судья спросил: «Ну, есть у
тебя теперь хоть какое-то намерение быть искренним?» Отец Лука ответил: «Я хочу быть ис-
кренним и послушным, но я не очень понимаю, как сделать это. Я надеюсь, что вы покажете
мне». На это судья ответил: «Я покажу», — и затем вызвал несколько тюремных охранников
и покинул комнату. Эти вновь прибывшие принялись затыкать отцу Луке рот кляпом, удер-
живая его в причиняющем боль положении, а затем в течение ночи нанесли ему ряд болез-
ненных телесных повреждений, главным образом, на спине. Когда на рассвете они оставили
его, он около часа беспомощно лежал с множественными переломами позвоночника. Затем
молодой китаец, которого он раньше не встречал, вошел в комнату и начал говорить с ним
мягко, добрым голосом и по-итальянски — он впервые с момента ареста услышал родной
язык. Он был очень заботлив, внимателен и сделал все возможное, чтобы Лука чувствовал
себя удобно; затем он принялся подробно расспрашивать о его признании и, главным обра-
зом, об отношениях с отцом К.
Луку растрогал этот человеческий подход («Его способ допроса был объективен и беспри-
страстен... Он говорил на моем языке... Мне было легче признаваться»). И теперь он дал от-
носительно точную версию всех этих событий, весьма отличную от его предыдущего при-
знания. Он по-прежнему чувствовал себя обязанным преувеличивать многие аспекты своего
признания, поскольку «я знал, что сказать только правду будет недостаточно»; но он не
включал ничего, что было бы вульгарно лживым. Примерно через два часа он пожаловался
на боль и слабость — как из-за своего физического состояния, так и из-за осознания того, что
то, «что оставалось, было трудным и неприятным». Его посетитель согласился закончить бе-
седу, и вскоре после этого, когда выяснилось, что отец Лука не может идти, его отнесли в ка-
меру на носилках. Позднее он узнал, что его допрашивал «заключенный-сотрудник», заклю-
ченный, настолько «продвинутый» в «исправлении», что он действует, по существу, как
штатный тюремный сотрудник. Особое качество того разговора произвело на Луку такое впе-
чатление, что когда в нескольких других более поздних случаях у него были затруднения, он
вновь просил о встрече с этим говорящим по-итальянски чиновником-заключенным.
В это же время его обследовал врач, который подтвердил опасение, что позвоночник у не-
го сломан, но он говорил ободряюще и сказал, что спустя какое-то время позвоночник зажи-
вет.
Последующие месяцы были особенно мучительными. Его дело было дальше от разреше-
ния, чем когда-либо, и теперь он был физически полностью (49:) беспомощным, зависимым
от сокамерников во всех потребностях. После нескольких дней лежания на каменном полу
ему дали твердую деревянную кровать с грубым одеялом. Доктор посетил его только еще
один раз и распорядился, чтобы его сокамерники запросили дополнительную одежду и одея-
ла из миссии отца Луки, которая все еще существовала за пределами тюрьмы. Луку это не-
много успокоило, потому что «я почувствовал себя лучше, так как они начали заботиться обо
мне». Но единственным лечением которое он получил в это время, были рекомендации по
упражнениям для ног. Его вежливые просьбы о помощи при мочеиспускании или дефекации
часто отклонялись; в сочетании с его частичной потерей контроля над мочевым и анальным
сфинктерами (на неврологической почве из-за его травмы) это нередко заканчивалось тем,
что пачкались его постельное белье с одеялами и камера. Вонь служила поводом дальнейше-
го негодования и едкой критики со стороны сокамерников, поскольку теснота, в которой они
жили, превращала каждый такой случай в общую проблему.
Кроме того, неподвижность Луки привела к развитию сильно инфицированных пролежней
у него на спине, бедрах и пальцах ног. Сначала их лечили весьма неадекватно йодными при-
мочками и другими средствами местного применения; но после того, как сокамерников при-
нялись возражать против исходившего от них запаха, он получил более эффективное лечение
в форме тщательных перевязок и инъекций пенициллина.
Лука постоянно продолжал попытки восстановить свои физические способности. Через
короткий период времени он начал тренировать пальцы ног; через три месяца он уже мог си-
деть; через год он мог стоять, прислоняясь к стене. Только через пятнадцать месяцев после
травмы он был в состоянии ходить в туалет. Сокамерники сначала помогали ему в его упраж-
нениях, но их «помощь» была зачастую настолько грубой, что причиняла ему сильную боль
— и в одном таком случае он закричал так громко, что тюремный служащий услышал и при-
бежал в камеру, чтобы узнать, что там за напасть. После этого сокамерники редко предлагали
свою помощь.
Несмотря на физическую нетрудоспособность, Лука был обязан принимать участие в дея-
тельности камеры — признании и «исправлении». Сразу после его травмы это заключалось в
ответах на «маленькие бумажки», которые тюремные служащие посылали в камеру со спе-
цифическими вопросами о таких делах, как его отношения с отцом К. и его деятельность в
пользу католических организаций в Китае. Вскоре от него потребовали более утомительных
действий: он должен был участвовать в (50:) бесконечных «штудиях», проходивших в камере.
Когда он засыпал на ходу — а он делал это часто — староста камеры резко ударял его по ма-
кушке соломенной щеткой.
Внутренние переживания Луки в это время сводились к чрезвычайному унижению, бес-
помощности и депрессии:
Я ничего не мог сделать для себя… Ночью, если мне было нужно помочиться, я должен был разбу-
дить человека рядом с собой… Я был опечален… Я думал: «Я никогда не выздоровею. Мои ноги
никогда не вылечатся. Я буду во всем беспомощен…». Я много думал о своих родителях, как они
должны страдать обо мне… Я плакал несколько раз, в основном ночью.
Он нашел утешение, опору и выход для чувств только в своих фантазиях, которые обычно
касались богатого эмоционального опыта прошлого: места и люди, которых он любил, песни
с особым смыслом, его дом и мать.
Обычно по ночам я думал о тех местах, где побывал — бродил с родителями, братом и сестрой… в
основном дома… и о праздничных поездках… Однажды у меня было странное чувство, будто я
возвратился в Европу к родителям… Это было нечто иное — не совсем сон — но что-то вроде
наваждения, быть может, игры. Я пытался вспоминать географические названия — названия горо-
дов, известных мне по всему миру — иногда также рек и морей — своего рода географическое
хобби… Я всегда довольно серьезно интересовался географией… Когда я был в очень плохом со-
стоянии, то пел вслух или про себя — преимущественно довольно печальные песни: негритянские
спиричуэл —
Swannee River, Josiah, Old Kentucky Home, Home on the Range
— эти песни по-
английски… а также европейские песни и песни, которые я пел с Легионом Марии и другими ре-
лигиозными группами… религиозные песни Страстной недели, тоже довольно грустные. Они да-
рили мне воспоминания о жизни в Церкви с молодежью в Китае… Когда я был в особенно плохой
форме, то пел негритянские спиричуэл… а также песню, которую мать пела мне, когда я был ма-
леньким мальчиком — негритянскую колыбельную… Это было грустно, но в этом была возмож-
ность выразиться, своего рода облегчение.
Позднее во время заключения у него была возможность поделиться некоторыми из этих
эмоций:
Был в моей камере некоторое время молодой парень, китайский католик. Я знал, что он был като-
ликом, но мы ничего не могли сказать или беседовать о религии. Но во время перерывов мы иногда
пели песни. Он любил музыку и знал много песен — Шуберта, (51:) Бетховена, рождественские
гимны. Он обычно запевал, затем я подхватывал — иногда мы начинали петь вместе. Это был спо-
соб выразить общность чувств — другие не понимали… Внешне он был хорошим заключенным
— он ничего не говорил против коммунистической доктрины — и если бы не пение, я, возможно,
сомневался бы, что он сохранил католическую веру… Он также был утешением для меня.
Начиная все заново
Спустя три месяца после травмы (и через четыре месяца после ареста) у Луки в камере
появился неожиданный посетитель: явился судья, объявивший о драматическом перевороте в
официальном отношении к материалу признания. Он сказал Луке, что оно было запутанным,
неточным и неполным; и он привел пример того, что имел в виду («Ну, что касается Л. [кита-
ец, предположительно «руководитель шпионской организации»], ты, вероятно, даже не зна-
ком с ним»). Он потребовал, чтобы заключенный «начал все снова» и на сей раз «сказал
только правду». Он сообщил, что Луку переведут в новую камеру, «где тебе будет удобнее
писать».
Лука был поражен иронией судейского заявления— не так давно его нежелание призна-
ваться в инкриминируемых ему отношениях с этим самым Л. привело к тому, что его закова-
ли в цепи. Но он был очень доволен тем, что, казалось, появилась возможность внести яс-
ность и избавиться от мучительного бремени защиты своей лжи. Его оптимизм увеличился,
когда он обратил внимание на улучшенную атмосферу в новой камере и более внимательных
сокамерников.
Но его чувство облегчения было скоротечным. Когда он начал диктовать опровержение
своих трех главных «преступлений» и более точное изложение своей деятельности и связей
(его ограниченное знание письменного китайского языка и плохое физическое состояние ме-
шали ему писать самому), староста камеры отказался принимать этот отказ от собственного
признания; он сказал Луке, что тот еще не был «психологически пригоден» готовить свои ма-
териалы, и что если бы то, что он говорит, было правдой и он действительно не делал ничего
плохого, его бы, безусловно, не арестовали. Дилемма Луки стала теперь куда серьезнее, чем
когда-либо:
Судья сказал: «Ты не должен говорить неправду». С другой стороны, когда я говорю только то, что
было на самом деле, это считается недостаточным, и мне не разрешают об это писать. Я сильно
страдал психологически. Я чувствовал, что этим людям невозможно угодить. (52:)
Последовало возвращение карательного обращения — «борьба», гневные обвинения и фи-
зическое насилие: большие пальцы, карандаши или палочки для еды, прижатые к его подбо-
родку или между его пальцами, и болезненное дерганье за уши. Попытки сказать правду не
принесли никакого облегчения.
Наконец Лука натолкнулся на то, что, как ему показалось, было единственным решением:
Я подумал: «Я должен найти выход. Должен быть способ дать реальные факты — и затем предста-
вить их чем-то большим [более инкриминирующим], чем они были на самом деле»… Возможно,
это удовлетворило бы их… С того момента у меня возникла эта идея.
Вскоре после этого во время охватывающего всю тюрьму движения признаний и самооб-
винений он осуществил этот новый подход. По мере того, как росло давление, вынуждающее
к признаниям, и среди заключенных возникали соревновательные чувства («Я могу назвать
один факт виновности... Я могу назвать три факта виновности...»), Лука сам активно «борол-
ся» и втягивался в групповые эмоции.
Теперь — и все оставшееся время заключения — он принялся «преувеличивать реаль-
ность». Он наполнял духом шпионажа и разведывательных данных такие события, как бесе-
ды с молодыми девушками в религиозных группах и обычные критические замечания, вы-
сказанные коллегам о китайской политической и военной ситуации во время гражданской
войны. Таким способом он создал внушительный ряд признаний: «Передача военной инфор-
мации» отцу К., передача «политических и экономических сведений» «империалистам» в
Гонконге, участие в «реакционной деятельности» в Легионе Марии (военизированная, отча-
сти нелегальная католическая организация, которая вызывала сильное возмущение у комму-
нистов), и еще масса «преступлений» — все это были скорее искаженные преувеличения его
реальных действий, нежели более «творческая фантазия» более ранних ложных признаний.
И в ответ на продолжающееся давление он начал диктовать такому же заключенному (а
позже стал писать сам) длинный отчет о всем периоде своего пребывания в Китае, охватывая,
«вообще говоря, все мое поведение, хотя и подчеркивая то, что можно было бы рассматри-
вать как дурное, недостойное поведение». Его усилия встретили хороший прием («староста
камеры теперь смотрел на меня как на человека, с которым что-то можно сделать»), и он
ощущал побуждение создавать все больше материалов.
Этот побудительный мотив усилился, когда через год произошла общая тюремная реорга-
низация, в результате которой была введена новая и более умеренная (53:) политика
1
. Путем
манипуляций сверху со старостой повели «борьбу», и его сурово критиковали за поощрение
физического насилия, а затем его (вместе со всеми остальными в камере, кроме Луки) пере-
вели в другое место и заменили другими заключенными.
После этого Луку больше не избивали, и он не подвергался никакому физическому давле-
нию; но новый староста ввел режим повышенных психологических требований («Хотя он
заботился о моем теле, он был довольно неприятен для моей души»). Эти требования приня-
ли форму проводившихся дважды в день ежедневных сессий, в ходе которых все заключен-
ные были обязаны записывать и обсуждать свои «ошибочные, дурные, порочные мысли», а
также все возраставших требований к Луке осуждать деятельность Церкви и регистрировать
все виды «плохого поведения». Теперь Лука начал выдавать подробнейшую информацию обо
всей своей клерикальной деятельности в Китае, а также о деятельности своих сообщников,
особенно подчеркивая все, что можно было изобразить как «реакционное».
Я думал — так трудно узнать, что они считают плохим — так что лучший способ, имевшийся в
моем распоряжении, заключался в том, чтобы писать все… Мне пришла идея, что если я не при-
знаюсь в чем-то, что было истинным, я не сумею избавиться от того, что было ложью.
Он даже начал, как и другие в камере, изобретать «плохие мысли»:
Прежде это было давление, принуждающее изобретать факты о том, что было до моего ареста. Те-
перь это превратилось в давление, принуждающее изобретать идеи… Я должен был говорить,
например, что очень хорошо относился к президенту Трумэну, что было плохо — хотя на самом
деле у меня не было никаких особых чувств за или против него.
В течение двух недель он только и делал, что писал о себе и других. Повинуясь этому им-
пульсу сказать все, он впервые признался, что вместе с некоторыми другими священниками
договорился о коде, применявшемся обычно для почты с целью сообщать друзьям и род-
ственникам в Европе о своей личной безопасности и положении католической церкви в Ки-
тае. Он дал эту информацию теперь, хотя тщательно утаивал еѐ в первые месяцы, когда был
совершенно выбит из колеи, а также в более «мягкой» беседе, последовавшей за его травмой.
К его великому удивлению, судья мало что извлек из этого, и это никогда не включалось в его
формальное признание; тем не менее, он сожалел об этом позже, когда обнаружил после
освобождения, что один из имевших к этому отношение священников был арестован. (54:)
Он начал чувствовать, что его усилия поощрялись. Судья еще раз навестил его в камере и
на этот раз был еще более дружелюбен, заявляя, что Лука имел полное право отрицать любое
обвинение, которое не было всецело доказанным. Но несмотря на это Лука продолжал меся-
цами испытывать все возраставшую эмоциональную напряженность, особенно когда его кри-
тиковали в связи с религией. Проблема достигла критической стадии во время особого дви-
жения признаний, когда Лука настоятельно возразил против утверждения старосты камеры,
будто он «использовал религию только как прикрытие» для мнимой шпионской деятельно-
сти:
Я страстно ответил: «Это — не прикрытие. От прикрытия легко избавиться. Но если вы хотите от-
нять мою религию, нужно вынуть мое сердце и убить меня».
Староста камеры тогда сказал ему, что хотя он во многом изменился к лучшему, его гнев
был формой плохого поведения, которым ему следует заняться в самокритике, и что в его
душе все еще есть нечто мешающее полностью поверить правительству.
Лука признался, что было кое-что, что выводило его из душевного равновесия, но сказал,
что не способен обсуждать это в камере, и потребовал разрешения встретиться с тем испол-
няющим обязанности тюремного служащего заключенным, который по-доброму и на его
родном языке говорил с ним сразу после того, как он получил свою травму. Это было устрое-
но, и Лука принял участие в двух замечательных терапевтических сессиях с этим человеком,
в результате чего наступил период более близкого знакомства Луки с теми, кто держал его в
заключении. В ходе первой сессии, высказываясь «откровенно, но осторожно», он сказал, что
все еще «огорчен» своим искалеченным физическим состоянием (избегая любых прямых об-
винений и говоря об этом как о «болезни»); что все еще беспокоится о молодых девушках из
Легиона Марии, которых били в школах; и что он все еще сильно сомневается в том, что в
Китае действительно существует свобода религии. Высказывая все это, Лука ощущал разно-
родные побуждения, характерные для тех, кто испытал «Исправление мышления» на себе:
Я чувствовал, что об этом не стоит говорить в камере, потому что там это причинило бы мне не-
приятности. Но я знал, что если скажу хоть что-то, это принесет мне облегчение. Я также знал, что
это даст положительный результат — тюремные чиновники посчитают меня искренним и отнесут-
ся ко мне с пониманием.
Месяц спустя была организована вторая встреча, в ходе которой этот заключенный-
сотрудник дал поразительно «разумный, обоснованный» ответ на (55:) те вопросы, которые
ранее поднял Лука, — включая первое полуофициальное признание подверженности ошиб-
кам со стороны правительства:
В твоем судебном деле действительно было кое-что ошибочное, несправедливое, но ты должен
помнить, что твое поведение сначала было очень враждебным по отношению к правительству...
Когда ты говорил так путано, усложненно, судья вышел из себя. Это, конечно, было неправильно,
но в любом случае ты должен постараться понять обстоятельства... возможно, с некоторыми
людьми в тюрьмах плохо обращаются, — но ты должен помнить, что в Англии семнадцатого сто-
летия и в ходе французской революции тоже случалось подобное. И если ты посмотришь на более
широкую картину, ты убедишься, что в нынешнем Китае по сравнению с Англией и Францией тех
периодов население лучше контролируется с целью предотвращения подобных эксцессов.
Это объяснение произвело глубокое впечатление на Луку, хотя и не рассеяло полностью
его уверенность в том, что коммунистам следовало сделать еще один шаг вперед и публично
признавать наличие подобных эксцессов и возмещать нанесенный ими ущерб.
Приблизительно в конце второго года своего заключения он начал работать над тем, что в
конечном счете стало его заключительным документальным признанием. Сначала ему велели
написать все это на родном языке, он резюмировал основные положения своей подготовлен-