ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6179
Скачиваний: 27
Почти сразу после его появления этим четверым было приказано обучаться вместе на ан-
глийском языке, так как ни один из них не обладал обширными познаниями в области разго-
ворного или письменного китайского языка. Они должны были придерживаться обычной
процедуры — чтение выдержек из коммунистических документов, критика и аналитическая
самокритика — под общим руководством говорящего по-английски китайского старосты ка-
меры. Так началось перевоспитание группы жителей Запада.
В течение первых трех месяцев давление сверху было относительно умеренным. Тюрем-
ные чиновники явно еще не сумели полностью разработать систему, которой должны были
следовать иностранцы, а сам староста камеры был заметно покладистым, почти дружелюб-
ным. Хотя он ежедневно встречался с тюремными должностными лицами, похоже, на него не
очень давили по поводу поведения европейцев. Поэтому он только требовал, чтобы они при-
держивались самой установки на обучение, не очень внимательно вникая в то, чему именно
они учились.
Четыре жителя Запада воспользовались данной ситуацией в своих интересах и начали ор-
ганизовывать сопротивление. («Именно тогда сформировалось наше групповое мнение».)
Они для проформы читали и обсуждали коммунистический материал в течение всего лишь
нескольких минут в начале каждого периода учебы. Потом, сохраняя строгий внешний деко-
рум, они использовали свою разнообразную интеллектуальную подготовку, чтобы обсуждать
принципы философии, религии, науки и деловой практики. Далее, они объединили свои зна-
ния, чтобы провести критический анализ коммунистической позиции. Как объяснил доктор
Бауэр: «Мы разработали концепцию, согласно которой современная наука полностью опро-
вергла марксистский материализм и была вынуждена признать божественное существо».
Ни у одного из этих четверых не было никакого официального статуса лидера, но доктор
Бауэр вскоре взял на себя неофициальную гегемонию. Важным фактором тут оказалось со-
хранившееся нетронутым эмоциональное состояние, но особенно ему пригодился для этой
роли его интеллектуальный и психологический багаж (157:). Он безусловно был наиболее
знающим членом группы, обладая неисчерпаемым запасом информации по естественным и
социальным наукам, выходящим далеко за пределы медицинского образования. Он нашел
хорошее применение своей экстраординарной памяти, вынося факты и принципы на группо-
вое обсуждение. Его необычайные дидактические умения позволили ему длительное время
руководить интересами других членов группы. Далее, он был счастливее всего, когда пользо-
вался преобладающим влиянием и учил других, поскольку это помогало ему укреплять стро-
гий контроль над собственной тревогой и над подавляемыми моральными конфликтами и не-
уверенностью в себе. Его общая психологическая интеграция и устойчивая сущность личной
и национальной идентичности (включая преувеличенный немецкий национализм экспатри-
анта) позволили ему ясно сформулировать свою твердую уверенность с большой убедитель-
ной силой. Его склонность к романтичной ностальгии часто вела к приятным групповым об-
суждениям воспоминаний детства и идеализированного прошлого опыта. На протяжении по-
чти всей своей жизни он спешил считать личным «врагом» любого, кто с ним не соглашался;
в тюрьме он стал гораздо более гибким, приспосабливаясь к другим жителям Запада против
«общего врага».
Его влияние в значительной степени формировало большую часть групповой практики —
и это влияние преимущественно было ориентировано на сопротивление. На протяжении все-
го существования группы он считался «наиболее реакционным» из западных заключенных.
Он неоднократно выражал группе свое мнение, что заключение было по существу «полицей-
ской акцией, с помощью которой коммунисты стремились получать от каждого максималь-
ную информацию, что чиновники не настолько оторвались от реальности, чтобы ожидать
подлинного обращения в свою веру от жителей Запада, и что их освобождение не будет
иметь никакого отношения к «прогрессу» в «исправлении». Он иллюстрировал свою точку
зрения карикатурой с ослом и морковкой, где коммунистический наездник протягивает на
палке обещание освобождения (морковь) постоянно борющемуся заключенному (ослу). Он
соглашался с другими, что было необходимо говорить о себе все, что можно было использо-
вать для политического обвинения и делать публично только приемлемые для коммунистиче-
ской точки зрения заявления. Но он настаивал, что маленькая группа граждан Запада должна
противодействовать процессу «исправления», непрерывно обсуждая друг с другом свои ис-
тинные верования и тактические маневры. «После того, как в течение какого-то времени мы
следовали правильной платформе, делая записи, признавая свои ошибки и так далее, мы
обычно говорили: «Достаточно, ребята», — а затем говорили искренне». (158:)
Влияние доктора Бауэра в группе сталкивалось и с определенным сопротивлением. Другие
члены группы боялись, что группу могут разбить, и каждого западного гражданина индиви-
дуально заставят признаться в обмане — риск, на который, по мнению доктора Бауэра, стои-
ло пойти. Г. Коллманн боялся, что «они могли бы воспользоваться наркотиками или специ-
альными методиками, чтобы узнать, что на самом деле было у нас на сердце»; он склонен
был к большей осторожности и «прогрессивности» даже с другими жителями Запада, и он
был настроен критически по отношению к доктору Бауэру, потому что тот «не понимал фун-
даментальную необходимость подчиниться». У г. Вебера также имелись сомнения, он ощу-
щал, что нужно «раскрыть свои карты», и порой не хотел, а иногда не мог действовать в рам-
ках предпринятых ими ухищрений. Отец Эмиль, хотя и готов был поддерживать доктора Бау-
эра, не всегда понимал этот метод.
Члены группы критиковали Бауэра и по более личным мотивам: его властную манеру и
потребность быть всезнающим («Я не мог понять, почему, потому что если я знал столько
же, сколько он, меня не волновало, что я чего-то иногда не знал»); его позицию превосход-
ства, особенно на расовой (нацистской) основе в отношении китайцев («У него блестящие
мозги, но тактичность оставляет желать много лучшего»); его претензии на особые привиле-
гии — дополнительные одеяла и место в камере, официальным оправданием для которых
служила «болезнь сердца», симулируемая благодаря его медицинским познаниям. Его запад-
ные товарищи-заключенные, для которых у него была та же отговорка, не могли возразить
против самой ситуации, но их все-таки возмущала высокомерная, бесцеремонная манера, в
которой он настаивал на своих правах. И еще больше тревожила трех других западных граж-
дан «беспечность, легкомыслие» Бауэра и его «шельмовской дух»; склонность к тому, что в
их глазах выглядело ненужным риском из чистейшей бравады. Они оказывали на него силь-
нейшее давление с целью заставить изменить манеру поведения, и им удалось убедить его
вести себя более умеренно ради группы.
Несмотря на его недостатки, они считали Бауэра очень «хорошим товарищем», необычай-
но упорным и умелым в оказании им индивидуальной помощи и «человеком, на которого
можно положиться в очень трудных обстоятельствах». Они восхищались его интеллектом и
очень ценили успокаивающее и укрепляющее влияние, которое, по их общему признанию, он
оказывал на их ранее находившуюся в состоянии преследуемой группу. Эта первая стадия
была, безусловно, наиболее спокойной и неугрожающей. На группу не оказывали никакого
сильного давления извне; и потенциальные источники внутреннего трения материализова-
лись редко, потому что все признавали важность (159:) мелких личных уступок ради сохра-
нения групповой структуры, которой они стали дорожить.
Противоречивое, но эффективное присутствие Бауэра сделало возможной эту сплочен-
ность; а он, в свою очередь, извлекал большую часть личной силы из альтернативной мисти-
ческой силы нацизма. Он был сильным лидером, хотя и не всегда по правильным причинам.
В свете того, что последовало, граждане Запада оглядывались на эти три «академических»
месяца почти как на идиллические.
Фаза «исправления»
Драматический выход на сцену отца Бене, философа-иезуита, возвещал новый и тревож-
ный ряд событий. Его перевели из другой камеры, что было для него понижением в должно-
сти, поскольку он до этого был старостой камеры. Он был мишенью для нападок отчасти из-
за дисциплинарных нарушений, с которыми всегда решительно боролись, а также из-за пре-
ступления, которое считалось куда более серьезным. Китайский заключенный-католик обма-
ном заставил Бенета выслушать религиозную исповедь в камере, а потом донес на него, так
как этот вид религиозной практики в тюрьме был строго запрещен. «Борьба» которой его
подвергли после перевода в новую камеры, имела своей целью заставить его сделать то, что
для католического священника немыслимо, — раскрыть подробности этой религиозной ис-
поведи. Атакой руководили китайские заключенные, но западные граждане тоже должны бы-
ли принять в ней участие. Бауэр так описывает последовавшую сцену:
Они избивали его… дергали за бороду и пинали ногами в грудь. Он кричал человеку, который об-
винял его: «Ты знаешь, что мне не позволено говорить об этом. Расскажи сам». Но тот человек
молчал… Это было трудно и для нас. Мы были в ярости. Коллманн был близок к слезам. Эмиль
сжимал кулаки. Я тоже.
Выход был наконец достигнут, когда отец Бене, после настойчивых уговоров, сумел до-
биться от китайского заключенного, чтобы тот раскрыл содержание исповеди. Но после этого
инцидента западные граждане так больше и не вернулись к относительному спокойствию
академической фазы. Жизнь в их камере изменилась.
Давление сверху диктовало более интенсивную программу личного «исправления», а но-
вый староста камеры, куда более наблюдательный и мстительный, чем его предшественник
(ему самому нужно было заглаживать многое из своих (160:) прошлых «реакционных» свя-
зей), был привлечен с целью проведения в жизнь этой перемены в политике. В течение сле-
дующих нескольких недель отца Бене подвергли серии суровых форм «борьбы» и «эксперти-
зы мышления»; в то же время его сделали «руководителем учебы» маленькой западной груп-
пы — пост, для которого он подходил благодаря беглому умению писать и говорить по-
китайски и предыдущему положению ведущего «прогрессивного» западного гражданина.
Теперь иностранцы «учились» иногда как отдельная группа из пяти человек, а иногда вместе
с восемью китайскими сокамерниками. В любом случае новый староста камеры внимательно
следил за их действиями. Бене взял на себя большую ответственность, переводя все учебные
материалы с китайского на английский язык для своих западных товарищей-заключенных и
отвечая перед руководством за то, что у них происходило.
Он привнес в эту задачу форму лидерства, полностью отличавшуюся от подхода Бауэра,
поразительную в требованиях и осуществлении. Он изложил другим западным гражданам
свое твердое убеждение в том, что единственный путь добиться освобождения заключается
для них в энергичном погружении в процесс «исправления». Это означало не останавливать-
ся ни перед чем, чтобы убедить чиновников в достаточной степени личного «исправления».
Он подавал впечатляющий пример собственным поведением — театральные жесты и выра-
жения вины, раскаяния и самоосуждения. Он пошел на такие крайности, как описание ин-
тимных деталей собственной сексуальной жизни, включая самостимуляцию и любовные свя-
зи с женщинами. Его западные сокамерники отнюдь не были уверены в истинности этих сек-
суальных «признаний»; некоторые подозревали, что Бене получал от их изложения немалое
удовольствие, и все знали о том, как они вредили его отношениям с католическим духовен-
ством. Временами, однако, его сенсационные истории о личном дурном поведении были явно
сфабрикованы — как и его выражение мнений, которые, как ему было известно, считались
«неправильными» — с целью обеспечить побольше грехов, в которых можно было бы раска-
иваться, иметь дополнительный материал для демонстративных признаний. Как сказал один
из западных граждан:
Он признавался во всем, преувеличивал все. Он признавал всю вину с пустым сердцем. Он был
очень покорен, полностью и глубоко признавал ошибки, показывая себя кающимся грешником. У
него было живое лицо, много гримас. Он был изумительным актером.
Под своим руководством он ожидал от граждан Запада такого же поведения и оказывал на
них серьезное давление в форме (161:) критики и резко сформулированных замечаний. Он не
только настаивал на прерогативах своего официального положения, но считал также, что, как
священник, обязан сделать все возможное, чтобы помогать другим людям в камере. Посколь-
ку религиозные обряды были строго запрещены, эта помощь должна была принимать другие
формы — и возникла ироническая ситуация, в которой иезуит видел свой священнический
долг в потребности «помогать» другим на пути коммунистического «исправления». Разуме-
ется, Бене первоначально представил свой подход как методику, средство добиться раннего
освобождения и сохранения таким образом ценностей. Но его построенное на крайностях
поведение — и особенно его настойчивое стремление сделать так, чтобы западные граждане
сохраняли «прогрессивный» энтузиазм и прокоммунистические чувства даже между собой,
— сделали туманной эту первоначальную цель. Различие между реальным и притворным
было вскоре потеряно — несомненно для других западных граждан группы и очевидно для
самого Бене.
Несмотря на этот «прогрессивный» подход, староста камеры сурово обращался с Бене и
постоянно обвинял его в «выгораживании» своих сотоварищей — западных граждан. И дей-
ствительно, по словам европейцев, он во многих случаях сам подвергался серьезному нака-
занию вместо того, чтобы подвергнуть этому наказанию их. Но восхищение его храбростью
при их защите свелось на нет в результате постепенного понимания того, что он, похоже, не
очень стремился избегать трудностей с властями, и даже, казалось, навлекал их на себя своим
поведением. Он получал определенное удовольствия от собственного унижения; или, как
объяснил один из его европейских сокамерников: «Он напрашивался на неприятности, полу-
чал побои и этим удовлетворялся». Бенет также имел склонность выносить на обсуждение
чрезвычайно спорные темы, когда делать это было совсем не обязательно, — например, воз-
можное примирение католицизма с коммунистическим материализмом. Он наслаждался этой
игрой с опасностью и возможностями, которые она давала для демонстрации его интеллекту-
ального блеска и обширного знания коммунистической теории, — практика, которую назы-
вали «катанием на коньках по тонкому льду».
Еще более серьезной проблемой была его тенденция властвовать, и его западные сокамер-
ники часто говорили ему, что из него вышел бы «хороший прусский капрал». Особенно их
тревожила та горячность, с которой он осуждал товарищей-заключенных:
Он слишком легко уступал соблазну ударить человека… заставлял человека бояться… часами ру-
гал его..., если тому что-то не удавалось… вынуждал его копать глубже … пожалуй, ему это до-
ставляло удовольствие. (162:)
После того, как на него оказывали давление сверху, он неизменно увеличивал требования
к другим европейцам; опасаясь его подхода, они часто оказывали сопротивление, но не могли
полностью избежать результатов его мощного влияния.
Группа постепенно двигалась в «прогрессивном» направлении. Под руководством Бенета
она изучала коммунистическую теорию и практику, юридические кодексы и политические
документы и особенно биографические истории — о «крупных преступниках», успешно
прошедших перевоспитание, с которыми обошлись снисходительно и приняли в коммуни-
стическое общество, и о более мелких правонарушителях, нежелание которых признаваться и
«исправляться» привело к тому, что их расстреляли. В своем рвении Бенет был отнюдь не то-
чен в переводах и часто передергивал в пользу собственной точки зрения: «Иногда он вообще
не переводил, а просто говорил нам то, что, как он считал, нам следовало услышать». Общим
результатом как со стороны чиновников, так и со стороны самих заключенных было чувство,
что граждане Запада «повысили» свой (коммунистический) «политический уровень».
Но такой «прогресс» мог быть достигнут лишь за счет солидарности группы. Не сплачива-
емые более в защитном усилии, потенциальные источники трения среди западных граждан
превратились в открытые антагонизмы. Различия в мнениях о том, как вести себя, были
неразрывно слиты с раздражением из-за строгого тюремного заключения, поскольку каждый
из мужчин переживал собственный особый комплекс обид.
Коллманн («типичный немец») описывает это на собственном опыте:
Между нами возникло множество противоречий. Сам я особенно страдал. Время от времени у ме-
ня возникала ненависть чуть ли не против всех них… сотни незначительных смешных пустяков.
Коллманн иногда оценивал эти различия как раздражение по мелким поводам, вроде его
нетерпимого отношения к голосу Вебера («громкий и напоминает трубу»). В других случаях
он интерпретировал их с помощью языка данной среды, видя в эгоизме Бауэра «типичный
пример империалиста». Он сумел, однако, признать, что большая часть неприятностей исхо-
дила изнутри: «У меня возник ужасный психоз… Я знал, что моя раздражительность была
особенно велика».
Эмиль (ученый-священник) и Вебер (бизнесмен-авантюрист) все еще были близки друг к
другу, и у них была общая проблема. Поскольку оба они не обладали столь же быстрым ин-
теллектом, как другие, и оба были упрямы, их часто делали «козлами отпущения» ((163:) так
называли себя они сами и другие члены группы) в групповых спорах. На Эмиля (несмотря на
его юмор и доброжелательность) обижались за нежелание идти на компромисс, когда группа
считала это необходимым. Положение Вебера было куда более мучительным. Порывистому и
откровенному, ему было очень трудно приспосабливаться к групповой дисциплине, как к об-
щей тюремной, так и к специфической дисциплине, навязываемой другими гражданами За-
пада. Он нередко был виноват в таких нарушениях, как битье посуды (очень серьезный во-
прос), за что его сурово критиковали и китайцы, и западные граждане.
Что более важно, Вебер настаивал на обособленном, личном подходе, позиции «абсолют-
ной искренности»; его глубоко возмущали попытки любого человека «заставить меня дей-
ствовать не так, как я чувствую». Он и не принимал, и не понимал до конца тактику, приме-
няемую другими западными гражданами. Они, в свою очередь, резко критиковали его, счи-
тая, что такая критика необходима с точки зрения выживания группы. Но он сохранял убеж-
денность в том, что другие приставали к нему, чтобы избавиться от собственных трений и
конфликтов.
Вебер также был центром особенно странной и тревожной ситуации. От группы ино-
странцев потребовали осудить жену одного из ее членов, которую содержали в женском от-
делении этой же тюрьмы. Обвинение превратилось в очень важную проблему, потому что
отказ участвовать в нем означал сомнение в непогрешимости правительства. Все остальные
иностранцы, включая мужа, осудили ее с целью тактического маневра — но Вебер отказался
делать это, несмотря на настойчивость самого мужа. Позиция Вебера в этом деле вызывала
уважение и заставила других иностранцев испытывать стыд и гнев.
Даже когда группа функционировала спокойно, Вебер испытывал неудобство из-за ее по-
литики; но в период суматохи лидерства Бенета давление стало настолько невыносимым для
него, что он страстно желал перевода в другую камеру — единственный член группы, кото-
рый в какой бы то ни было момент предпочел отделиться от неѐ до освобождения.
Мои психические мучения достигли предела того, что я мог вынести … причиной главного стра-
дания были эти иностранцы … инспектора мне не так досаждали, потому что я чувствовал, что
они стараются быть человечными… Что бы я ни делал, я все всегда делал неправильно… Я чув-
ствовал себя чем-то вроде жертвы в клетке… Я часто думал, что перевод в другую камеру и уход
от этого психического давления был бы блаженством… Я не мог доверять ни моим друзьям, ни
самому себе! (164:)
Никто не избежал враждебности по отношению ко всем другим членам группы, и никому
не удалось полностью избежать превращения в мишень для негодования других. То это была
агрессивная и высокомерная манера поведения Бауэра, то — упорный «прогрессизм» Колл-
манна, то — переход Вебера от Коллманна к Бауэру в поисках руководства и поддержки — и
все это казалось самым разрушительным в тот хаотичный период времени.
Но центральным фокусом группового раздора был сам Бенет. Тут у каждого имелись глу-
бокие переживания и эмоции, поскольку характер Бенета и его политика чрезвычайно сильно
затрагивали поминутное существование каждого. Отношение было в основном негативное;
большинство других западных граждан очень возмущались его эгоизмом, неуравновешенно-
стью и крайними формами поведения. Однако в своем отношении к нему они отнюдь не бы-
ли едины. Их негодованию противостояло понимание его мужества в их защите. Коллманн
был членом группы, который чувствовал это наиболее остро и был в течение некоторого вре-
мени самым близким помощником Бенета и самым верным защитником. Его расположение к
Бенету возникло тогда, когда они оба были вместе в другой камере до формирования запад-
ной группы. Тогда, когда Коллманн чуть не превратился в психически больного человека и