ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6153
Скачиваний: 27
тель юриспруденции, например, каялся в своих грехах на глазах у многочисленных студен-
тов, обращаясь к ним не иначе как к «братьям-студентам», затем поблагодарил их за мудрые
советы и обещал следовать им «в мельчайших деталях, поскольку это поможет ему стать со-
вершеннее», и закончил клятвенным заверением «стать вашим учеником и учиться у вас».
(Чтобы составить наиболее полное представление об таких покаяния, их необходимо читать;
в Приложении, на странице 473 мы приводим полный текст «покаяния», произнесенного
преподавателем философии, обладателем диплома Гарвардского университета, в стенах ве-
дущего пекинского университета). Хотя содержание этих документов представляется не-
сколько ритуализированным и неубедительным, участники моего исследования, входившие в
западную группу, пояснили, что такие эпизоды самовыражения отнюдь не лишены эмоцио-
нальной вовлеченности и отражают воздействия колоссальной силы. Студенты одерживали
победу в «исправительном» энтузиазме над своими профессорами.
Однако, с приходом к власти коммунистов, в течение двух лет до официального начала
кампании многие интеллектуалы уже подвергались «исправлению мышления» в специализи-
рованных центрах, получивших название «революционных университетов» или «революци-
онных колледжей». Каждое из таких учреждений, где проходила реализация этих программ,
являло собой скрытый от посторонних взглядов мир, в котором «исправление мышления»
осуществлялось без помех, в специально созданных для этого условиях. Революционные
университеты были детищем Партийных школ, в которых (см. Главу 20) программа «исправ-
ления мышления» китайских интеллектуалов была развернута несколькими годами раньше; в
сущности, эти школы послужили прототипами, по образу и подобию которых впоследствии
организовывались значительно более напыщенные публичные мероприятия.
Возникшие практически во всех областях Китая, где победоносной поступью прошла ар-
мия коммунистов, революционные университеты проявили наибольшую активность в тече-
ние первых нескольких лет коммунистического режима; к 1952 году многие из них были пе-
репрофилированы в более традиционные центры по подготовке кадров. Среди прочих целей,
к реализации которых они стремились, особое место занимала задача экстренной подготовки
квалифицированных специалистов; как правило, продолжительность обучения составляла
всего шесть месяцев, в крайнем случае, — не более восьми или двенадцати, а контингент
студентов едва ли можно было назвать элитарным. В число учащихся входили представители
таких групп как бывшие чиновники националистического режима, преподаватели обычных
университетов из той или иной провинции; студенты, «вернувшиеся» из западных стран,
причем некоторые из них только что приехали на родину, а другие побывали в Европе или в
Америке тридцать-сорок лет назад; а также случайно выбранные группы молодых универси-
тетских инструкторов, недавних выпускников университетов, и даже старшекурсников. Кро-
ме того, там проходили обучение члены коммунистической партии и сочувствующие граж-
дане, в работе или мыслях которых прослеживались серьезные «ошибки», а также те, кто
просто провели в областях, где правил Гоминдан, достаточно времени, чтобы быть заподо-
зренными в националистических настроениях.
Многие оказывались в революционных университетах под действием тщательно завуали-
рованного насилия — чрезвычайно настойчивого «совета» поступить туда. Но были и те, кто
по собственной инициативе активно добивались приема в такие заведения, так как мечтали
снискать благоволение нового режима, или, по крайней мере, выяснить, чего от них ждут;
более того, они верили, что обладание дипломом одного из этих учебных центров будет
большим подспорьем в новом Китае. И, как показывает анализ первой же истории китайского
студента революционного университета, некоторые шли туда за решением личностных про-
блем, возникших у них во взаимоотношениях с коммунистическим режимом.
Вскоре я понял, что программы, проводившиеся как в обычных, так и в революционных
университетах, представляли величайший интерес не только для китайских интеллектуалов,
но и для моего психологического исследования. Двенадцать из пятнадцати участников моего
исследования так или иначе прошли подготовку по одной из таких программ, поэтому четыре
истории, которые мне предстоит рассказать, я равномерно распределю между ними. Наибо-
лее пристальное внимание я уделяю революционным колледжам, так как, по моему мнению,
именно они служили ядром китайского движения по «исправлению мышления». Но прежде,
чем мы попытаемся проникнуть в это ядро, я должен сказать еще несколько слов о китайских
участниках моего исследования, и о характере моей работы с ними.
Испытуемые из этой группы не могли продемонстрировать столь широкого диапазона ре-
акций по отношению к «исправлению мышления», как представители западной культуры, с
которыми мне довелось разговаривать, поскольку, в сущности, все они были неудачами «ис-
правления мышления». Они принадлежали к очень немногочисленной группе китайских ин-
теллектуалов, которые приняли решение покинуть материк и остаться в Гонконге в статусе
беженцев от коммунистического режима. Вот почему мы не можем расценивать их как ти-
пичных китайских интеллектуалов. Но нельзя сказать, что их реакции совершенно отличны
от настроений подавляющего большинства интеллектуалов, которые остались в Китае: даже
будучи неудачами «исправления мышления, они проявляли некоторые позитивные отклики,
что способно помочь нам разгадать тайну успехов программы. А их негативные реакции, хо-
тя и более интенсивные, чем у большинства интеллектуалов, помогают нам лучше разглядеть
камни преткновения на пути «исправления мышления» этой социальной группы. Более того,
природа процесса «исправления» — акцент на тесный контакт и психологическое разоблаче-
ние — позволила моим участникам поделиться своими наблюдениями о реакциях тех, кто
воспринимал происходящее иначе, чем они сами.
Разумеется, психологическое и финансовое бремя статуса беженцев не могло не затронуть
наших китайских участников. Время от времени кто-нибудь из них предпринимал попытку
использовать интервью, которое я с ним проводил, как трибуну, с которой можно выступить,
но не против коммунистов или националистов, а против конкурирующей организации бе-
женцев. Положение большинства из них следовало бы назвать шатким, и свое участие в ис-
следовании они, как правило, рассматривали в качестве средства рано или поздно снискать
лучшей доли. Причиной такого отношения служили распространенные среди китайцев пред-
ставления о взаимности; как отмечал Л. С. Янг, когда китаец совершает какой-либо поступок,
он всегда ожидает ответа: «Услуги, оказанные другим, часто расцениваются как «социальные
инвестиции», за которые инвестор ожидает получить щедрые дивиденды»
5
. Один из моих
китайских участников доходчиво давал мне понять, что рассчитывает не на психологическое,
а на материальное участие с моей стороны; к числу ожидаемых (или, по крайней мере, пред-
полагаемых) «щедрых дивидендов» относился шанс, что я рекомендую данную организацию
беженцев американскому фонду, о помощи которого они мечтали; что я помогу кому-то из
них получить работу в представительстве западной компании в Гонконге или окажу под-
держку при эмиграции в Соединенные Штаты.
Я посчитал материальную компенсацию наиболее уместной формой благодарности не
только потому, что эти люди нуждались в деньгах, но и поскольку она могла бы послужить
достойным откликом на их ожидания, выполнить большинство из которых было невозможно
(или даже нежелательно). Но вместе с тем, я понимал, что платить за участие в интервью бы-
ло бы неправильно, так как это может спровоцировать испытуемого к утаиванию информа-
ции с тем, чтобы не терять «золотую жилу», а также потому, что такой подход может поро-
дить у них нежелательное убеждение, будто я плачу за информацию. Совершенно случайно я
пришел к компромиссному решению, которое оказалось настолько действенным, что я поль-
зовался им на протяжении всего исследования. Каждому участнику я предлагал в письмен-
ном виде изложить информацию, имеющую отношение к моему исследованию, чаще всего
это было подробнейшее изложение идей, сформировавшихся еще в период «исправления
мышления»; за это я платил им в соответствии с принятыми в Гонконге стандартами оплаты
публикуемых статей приблизительно такого размера. Если мои отношения с испытуемым по-
лучали продолжение, по прошествии еще нескольких интервью я повторял ту же самую про-
цедуру и просил его указать дополнительную автобиографическую информацию, которая в
данном случае имела большое значение. Эта организация исследовательского процесса при-
носила плоды обеим сторонам и позволяла каждому из нас сохранить свое лицо.
Переводчики, которые работали со мной, тоже были из числа беженцев-интеллектуалов, и
это создавало немало проблем. Нередко испытуемые чувствовали скованность и менее охот-
но говорили о себе, в частности, о своих политических убеждениях собратьям по несчастью,
чем мне самому. Я был для них относительно безвредным американцем; но кто знает, к каким
организациям, быть может, принадлежат мои переводчики? Время от времени кто-нибудь из
испытуемых требовал, чтобы в качестве переводчика выступал его друг, но на это я шел
только в тех случаях, когда сам знал предлагаемого мне человека, и считал его подходящей
кандидатурой на эту роль. Но даже тогда на определенных «участках работ» я старался заме-
нить его одним из моих постоянных переводчиков. Некоторые участники исследования уже
через несколько часов начинали заискивать перед переводчиками, надеясь, что, снискав их
расположение, они будут пользоваться моей благосклонностью. Принимая во внимание все
эти причины, я считал принципиально важным, чтобы все переводчики твердо идентифици-
ровали себя со мной и с моим исследованием. Двое переводчиков, с которыми я работал на
постоянной основе, были моими друзьями, и их роль не ограничивалась выполнением моих
требований.
Эти соображения имели огромное значение, поскольку в задачу переводчиков входило не
просто переводить во время интервью с китайского на английский и наоборот: будучи евро-
пеизированными китайцами, им предстояло перекинуть мост между относительно неевро-
пиезированными китайскими испытуемыми и (тоже относительно) не подвергшимся влия-
нию китайской культуры западным интервьюером. Дэвид Рисман (David Riesman) назвал это
«интервью в тандеме»: переводчик в обоих направлениях выполняет функции проводника,
обеспечивая возможность мне и испытуемому — разделяемых отсутствием общего языка и
огромной культурной пропастью — общаться друг с другом. Необходимость компромисса
была очевидной: испытуемый должен был приспособиться к моему западному подходу, а я
оказался вынужден в известной степени подчиниться китайскому менталитету. С моей сто-
роны, это означало, что каждое интервью сопровождалось чаепитием, и мне пришлось не-
осознанно выработать в себе несвойственные мне ранее сдержанность и хладнокровие, и
вполне сознательно сформировать привычку не напрямую (окольными путями) затрагивать в
разговоре более тонкие, личные вопросы.
Я уже упоминал, с какими трудностями мне пришлось столкнуться в связи с принадлеж-
ностью моих испытуемых к китайской культуре и с их статусом беженцев (по-видимому, вто-
рое обстоятельство создавало значительно больше проблем, чем первое); но стоило троим из
нас преодолеть эти барьеры, как в команде тут же воцарился дух энтузиазма. Мы направили
все свои силы на то, чтобы высветить мельчайшие нюансы эмоций наших участников, а по-
том передали их мне для окончательной обработки; в результате, нас охватил восторг, связан-
ный с тем, что нам удалось проникнуть в самую суть «исправления мышления». Чаще всего
интервью затягивались, превращаясь в суровую, изматывающую процедуру, и на каждое из
них уходило, по крайней мере, вдвое больше времени, чем на обычное интервью, в котором
затрагивались бы те же самые вопросы, но в этом была особая прелесть. Спустя многие ме-
сяцы работы у нас сформировались чрезвычайно важные терапевтические отношения с ки-
тайскими участниками, причем не только с англоговорящими, но и с теми, с кем мы обща-
лись через переводчика. Как правило, этот процесс не приводил к катарсису, как бывало в ра-
боте с представителями западных культур (хотя, с одной говорившей по-английски девушкой
случилось именно так); скорее, можно говорить о постепенном сдвиге, который намечался,
когда своими наводящими вопросами я побуждал испытуемых заговаривать о переживаниях,
волновавших их раньше и волнующих теперь.
В целом, участники из китайской группы моего исследования были молоды, и, в большин-
стве своем, принадлежали к студенчеству. Я не старался специально собрать молодежную
группу, такой возрастной состав моей выборки был обусловлен целым рядом причин. Мне
удалось выйти на них через издательские организации беженцев, к которым они принадле-
жали; кроме того, молодым людям было проще уехать из коммунистического Китая после
развернувшегося там движения по «исправлению мышления», независимо от наличия или
отсутствия у них на то официального разрешения: у большинства из них не было семей, пред
которой они несли бы ответственность, они легче прибегали к анонимности и легче находили
себе оправдания (скажем, навещая родителей в Гонконге во время студенческих каникул), что
облегчало для них задачу пересечения границы. Такой неожиданный перекос выборки с тен-
денцией к молодежному составу обернулся огромными преимуществами. Это помогло мне
лучше понять ту феноменальную роль, которую сыграла молодежь в революционном Китае
ХХ века, и пролить свет на психологические проблемы, касающиеся идентичности и ее из-
менений. И все же, состав группы был достаточно разнообразным; в нее входили студенты
колледжей, некоторым из которых еще не было двадцати, а другим — двадцать с небольшим,
тридцатилетние закаленные революционеры и опытные государственные чиновники средних
лет. Участники моего исследования были уроженцами разных областей Китая, и происходили
из семей, принадлежавших к городским торговцам, деревенскому мелкопоместному дворян-
ству, а некоторые из них были потомственными крестьянами.
Китайскую группу испытуемых можно охарактеризовать следующим образом: общее чис-
ло — пятнадцать человек; учреждения, в которых они проходили «исправление мышления»:
семеро в обычных университетах, пятеро в революционных колледжах, двое в военных
учреждениях, и один — в бизнес-группе; род занятий на момент «исправления мышления»:
семеро — студенты, двое — отчисленные студенты, двое — правительственные чиновники
(оба имели опыт преподавания в университете), один — инструктор в университете, двое —
военнослужащие, один — бизнесмен (в Гонконге, тринадцать человек составили неточно
определенную группу студентов-преподавателей-писателей, а оставшиеся двое занимались
бизнесом); географическое распределение: семеро были из области Хэнань-Хубэй-Аньхой
(Южный Центральный Китай), четверо — выходцами из Кантона (Южный Китай); пол —
двенадцать мужчин и трое женщин; возраст — от девятнадцати до сорока пяти, возраст
большинства попадал в диапазон от двадцати до тридцати пяти лет.
В целом, по сравнению с западными участниками исследования, члены китайской группы
были более далеки по времени от опыта «исправления мышления», на момент интервью для
большинства этот срок составил от одного до четырех лет назад. Такая временная погреш-
ность повышала вероятность ретроспективного искажения, которую я всегда имел в виду.
Чтобы свести риск искажений к минимуму, во время интервью я призывал каждого из испы-
туемых не просто отстраненно повествовать о том, какие эмоции он испытывал во время ре-
формы, а попытаться снова окунуться в них, пережить их еще раз. В конце концов, мне в зна-
чительной степени удалось от них этого добиться, поскольку в «исправлении мышления»
было что-то, благодаря чему его участники сохраняли необычайно эмоционально насыщен-
ные, яркие воспоминания о произошедшем. Только в результате немалых усилий — заклю-
чавшихся в постановке целенаправленных вопросов и уточняющих замечаний, а также тща-
тельной проверке надежности воспоминаний участников — мне удалось восстановить исто-
рию жизни каждого из моих испытуемых.
Поскольку я сам участвовал в процессе воспроизведения интересовавших меня событий,
все это время меня не покидало ощущение, что я слушаю рассказы Гулливера о путешестви-
ях в какой-то неведомой стране. Этой неведомой страной был не столько Китай, сколько про-
цесс «исправления мышления» — и особенно, заколдованное королевство революционного
университета. (253:)
Глава 14. Революционный университет: господин Ху
Вскоре по приезде в Гонконг я был представлен мистеру Ху Вей-Хану, уроженцу провин-
ции Хубэй, что в Центральном Китае, закончившему Университет Северного Китая, большой
революционный университет
1
, расположенный неподалеку от Пекина. Мы познакомились
через посредников: один мой знакомый китаец работал вместе с ним в пресс-службе «третьей
силы» (критикующей как националистов, так и коммунистов). Мистер Ху был высоким, ху-
дощавым мужчиной лет тридцати, в его поведении сквозила величавость, если не сказать су-
ровость. Учтивый и строгий, как и подобало представителям высшего китайского сословия,
Ху говорил спокойным, размеренным тоном, в его голосе всегда угадывалась недюжинная
сила. Вскоре я заметил, что он редко улыбается, на его лице как будто застыло серьезное, по-
рой даже угрюмое выражение. Вместе с тем, на протяжении наших с ним бесед Ху неизмен-
но сохранял поразительную стойкость и энтузиазм.
Несмотря на то, что из коммунистического Китая он уехал четыре года назад, но все равно
с большой осторожностью относился к процедуре интервью. Поначалу Ху высказал пожела-
ние встречаться у него в офисе, хотя спустя некоторое время стал частенько захаживать ко
мне домой. Он настаивал, чтобы в качестве переводчика выступал общий знакомый, который
нас познакомил (хотя, через несколько месяцев, поссорившись с тем своим другом, не имел
ничего против воспользоваться услугами одного из моих переводчиков). Первым делом Ху
поинтересовался, «только ли психиатром я являюсь». Но по прошествии шестнадцати меся-
цев регулярных интервью (двадцать пять встреч, общая продолжительность которых соста-
вила около восьмидесяти часов), в его поведении появилась открытость и непринужденность.
На самом деле, всего нескольких сессий, состоявшихся в первые недели работы, нам оказа-
лось достаточно, чтобы хорошо узнать друг друга.
К моменту, когда Ху включился в процесс «исправления мышления», он уже не был чужа-
ком в коммунистическом движении. Симпатией к коммунистам он проникся еще во времена
обучения в средней школе, и, будучи лидером студентов Университета Нанкина, на протяже-
нии нескольких лет тесно сотрудничал с коммунистическим подпольем. Однако, сразу после
переворота у него возникли разногласия с коммунистическими властями, которые, в конце
концов, привели к тому, что Ху оказался в Университете Северного Китая. Получив назначе-
ние в специальный комитет, организованный в Университете Нанкина, он высказывался в
пользу продолжения работы университета, тогда как представители коммунистов, напротив,
настаивали на временном закрытии. Ху не только не одержал победу в этих дебатах, более
того — оппоненты «обманом заставили его принять их точку зрения». Чрезвычайно огорчен-
ный этим обстоятельством («Мои взгляды… были хорошо известны… Теперь я считал себя
неудачником. Я не мог открыто смотреть в глаза своим товарищам-студентам»), он решил
уехать из Нанкина. Теша себя мыслью о том, что, возможно, на севере дела пойдут лучше, Ху
переехал в Пекин и пытался занять, при содействии хорошо устроившихся друзей, какой-
нибудь пост в коммунистическом движении. Не снискав успеха, он посетовал на это одному
из товарищей, который, в ответ, посоветовал следующее:
(*Цитата*)
Ты до сих пор размышляешь как буржуа. Ты должен измениться, ведь впереди великие пе-
ремены. Ты должен отправиться в Университет Северного Китая, где происходит «исправле-
ние мышления», и они помогут тебе осуществить эту перемену.
(*Конец цитаты*)
Все еще желая найти место в структуре нового режима, Ху принял идею о необходимости
изменить свое мышление. Слова друга он воспринял всерьез, и, узнав, что занятия в новом
классе вот-вот начнутся, отправился в этот революционный университет, находившийся
неподалеку. Рекомендательное письмо, которое он получил от высокопоставленного функци-
онера коммунистической партии, послужило для него «входным билетом».
Великое единение: групповая идентификация
Ху очутился в строгой, но дружественной атмосфере: открытое пространство с низкими
деревянными постройками, служившими и общежитиями, и классами для проведения заня-
тий; «старики» (студенты, приехавшие в университет за неделю или две до него) и кадровые
коммунисты поздравляли вновь прибывших теплыми словами, помогали им сориентировать-
ся в новой обстановке, проводя ознакомительные экскурсии по университетскому городку, и
с энтузиазмом заводили и поддерживали разговоры о революционном университете, комму-