Файл: Лифтон.Р.Исправ.мышл-я и псих-я тоталит.pdf

ский интерес, но он остался безучастен к ее знакам внимания, и заподозрил (возможно, не-
безосновательно), что в своих действиях она руководствовалась тайными мотивами. В целом, 
сексуальные связи не поощрялись, поскольку было принято считать, что любовный пыл от-
влекает студентов от  «исправления мышления». Так или иначе, возможности завести роман 
были весьма ограничены, поскольку дни были полностью заняты 

hsueh hsi

, а вечерами про-

водились  дополнительные  собрания  и  чтения.  Воскресенье,  хотя  официально  и  считалось 
выходным днем, нередко отводилось для самопроверки, на которую не хватило времени в те-
чение  недели;  а  немногие  доступные  развлечения  —  кинофильмы,  игры,  хоровое  пение  и 
танцы — непременно несли в себе те или иные аспекты коммунистического идеологического 
послания. Считалось, что студенты из отделения, на котором  учился Ху, не  могут покидать 
территорию революционного университета без веской причины. 

Как и в тюрьме, атмосфера в университете была перенасыщена исповедями студентов. В 

отличие от заключенных, каждый студент должен был признаться не в преступном деянии, а 
в том, что ранее он был причастен к «реакционным» группам (как правило, речь шла о режи-
ме гоминдана или его  студенческих организациях). Любой изучаемый курс служил инстру-
ментом для более полного самораскрытия, для искоренения темных сторон характера. Каж-
дый  студент  беспрестанно предавался  покаянию,  самокритике,  мысленно  подводил  итоги и 
занимался самопроверкой; это было основным показателем  успешности его  «исправления». 
Содержание своих исканий в устной или письменной форме они доносили до других студен-
тов, до функционеров и до руководителей классов. Тот пыл, с которым студенты стремились 
обнажить  свою  душу,  по-видимому,  имел  значительно  большее  значение,  чем  сами  предан-
ные гласности факты. 

Как и западные  узники тюрем, студенты соперничали друг с другом, стараясь превзойти 

своих товарищей в откровенности, полноте и пылкости признаний: одна группа бросала вы-
зов другой, призывая сравниться с ними в коллективном покаянии; личные признания стали 
основным предметом для обсуждения на собраниях малых групп, масштабных студенческих 
совещаниях,  информирующих  разговорах  с  функционерами,  в  статьях,  вывешивавшихся  на 
доске объявлений и публиковавшихся в стенгазете. У Ху появилось ощущение, что куда бы 
он ни приходил, повсюду его встречали одним и тем же вопросом: «Вы уже во всем покая-
лись?» 

В своем случае ему почти нечего было скрывать из личного прошлого; на самом деле, его 

«прогрессивная» история, хотя в ней он соблюдал некоторые ограничения, была знаком от-
личия. Что в действительности его тревожило, так это «тайна» непосредственного настояще-
го и ее последствия для его коммунистического будущего. Поскольку Ху раздирал внутрен-
ний антагонизм, живший внутри него опасный бунтовщик — которому и принадлежали эти 
навязчивые мысли — постоянно угрожал разоблачить все его тайны: 

 
(*Цитата*) 
Мною  все  больше  овладевали  антикоммунистические  мысли.  Я  испытывал  панический 

страх, что они вырвутся наружу и станут известны всем вокруг. Но я должен был это предот-
вратить. Я старался сохранять видимость спокойствия, но в душе я чувствовал смятение. Я 
знал, что, если мне удастся сохранять спокойствие, никто и никогда не узнает о тайне, в кото-
рой я не признаюсь. Но окружавшие меня люди постоянно обсуждали какие-нибудь тайны… 
говорили, что хранить тайны — недостойно, что каждый из нас непременно должен во всем 
признаться. Иногда в ходе самого обычного разговора кто-нибудь из функционеров или сту-
дентов упоминал о тайнах, и мне становилось не по себе… Или нас внезапно вызывали на 
информационное собрание, где кто-нибудь вставал и говорил: «В университете еще остались 
студенты, до сих пор придерживающихся «антипартийной» позиции». Я точно знал, что меня 
никто не подозревает, но я не мог справиться с ощущением отчаяния… Моя тайна так и но-
ровила вырваться наружу. 

(*Конец цитаты*) 
 

Отчасти «тайна» Ху состояла в нараставшем ощущении разочарования и отчаяния: 
 
(*Цитата*) 
До  поступления  в  революционный  университет  я  думал,  что  этот  шаг  станет  для  меня 

началом новой жизни. Вместо этого я лишился  личной свободы… Я чувствовал разочарова-
ние… бешенство и отвращение. … У меня почти не осталось надежд на будущее. 

(*Конец цитаты*) 
 
Наблюдая за другими студентами, Ху понял, что все они пребывают в состоянии напряже-

ния  и  возбуждения,  и  далеко  не  всегда  разделяют  его  собственные  чувства.  Судя  по  всему, 
большинство молодежи — тех, кому еще не было двадцати или было двадцать с небольшим 
— с неистовством завзятых активистов, исступленно окунулись в процесс «исправления». Те, 
кто были постарше, изо всех сил демонстрировали окружающим свою «прогрессивность» в 
том, что Ху расценивал как оппортунизм, некоторые из них старались компенсировать этим 
изобличающие их связи со старым режимом. Но Ху был убежден, что практически все сту-
денты, учившиеся на его отделении, кому уже минуло двадцать пять лет, терзались внутрен-
ними противоречиями, размышляя, насколько стоит погружаться в этот процесс. 

Отношения между студентами резко изменились, от трогательного идиллического едине-

ния не осталось и следа. Сплотившее их ощущение стремления к единой цели по-прежнему 
присутствовало; но жесткий прессинг, которому подвергался здесь каждый, превратило заня-
тия в малых группах в замысловатую смесь придирчивого анализа, осторожной ортодоксаль-
ности, скрытого межличностного антагонизма и вынужденного сотрудничества. 

Положение Ху с каждым днем становилось все более плачевным. Его тайное возмущение 

всегда было скрыто под маской благонадежности, но однажды, когда он вступился за знако-
мую  студентку  перед  университетскими  охранниками,  его  негодование  вырвалось  наружу. 
После этого ему пришлось выполнить специальную самопроверку с тем, чтобы покаяться в 
своем недостойном поступке, в недостаточном кредите доверия представителям партии и в 
довершении всего — в «индивидуализме». Функционеры уже не держались с ним так вежли-
во и педагогично, из чего стало ясно, что его считают упрямым и лишенным способности к 
сотрудничеству.  В  словах  одного  из  них  (своего  мстительного  недоброжелателя)  Ху  уловил 
завуалированную угрозу, так как тот намекал, что, если Ху не пересмотрит свою позицию и 
не сделает необходимые выводы, то его дело будет вынесено на публичное собрание. Ху пре-
красно знал, что это значит;  он сам был  свидетелей трех таких массовых собраний. Два из 
них проходили в духе «возрожденцев», во время которых студентам с самым порочным про-
шлым  предоставлялась  исключительная  (и  тщательно  срежиссированная)  возможность  реа-
билитироваться.  На  глазах  у  3000  студентов  «оступившийся»  досконально  описывал  свои 
прегрешения  —  политическую  работу  на  националистов,  шпионаж в  пользу  Японии,  анти-
коммунистическую  деятельность,  хищение  денег  компании;  оскорбление  дочери  соседа  — 
после чего фигурант демонстрировал облегчение, наступившее в результате «отмывания всех 
грехов», и выражал признательность администрации за то, что они помогли ему «стать дру-
гим человеком». После проведения таких собраний давление со стороны властей ужесточа-
лось, а среди студентов распространялось убеждение: что бы ты ни совершил в прошлом, это 
сравнительно не так уж и страшно, и об этом вполне можно рассказать. 

Понимая, что он не самый вероятный кандидат на такого рода экзекуцию, Ху боялся, что 

его  могут  подвергнуть  другой  публичной  процедуре:  ужасному  унижению  массовой  «борь-
бы».  Он  уже  видел,  как  студента,  получившего  ярлык  безнадежно  «отстающего  элемента», 
выставили перед огромной аудиторией не для того, чтобы реабилитировать, а чтобы устроить 
«публичную порку»; преподаватели, функционеры и студенты всячески приукрашивали «ре-
акционные тенденции» в его поведении, его упорное нежелание свернуть с неверного пути, 
безучастность к предложениям «помощи», которые, по их утверждению, к нему неоднократ-
но поступали. Было совершенно очевидно, что будущее этого молодого человека в коммуни-
стическом  Китае  представляется  очень  ненадежным,  а  сама  церемония  служила  зловещим 

предостережением Ху и другим студентам, имевшим в  университете сомнительную репута-
цию. 

Ху  получил  еще  одно  дополнительное  предупреждение.  Симпатизировавший  ему  член 

Союза Молодежи рассказал, что во время обсуждения на комсомольском собрании функцио-
неры критично отзывались о нем, и что впредь ему следует вести себя осторожнее. Ху был 
тронут  таким  участием  с  его  стороны,  так  как  прекрасно  понимал,  что,  предупреждая  его, 
этот человек идет на немалый риск. 

Он  стал  более  осмотрительным,  и  старался  на  людях  как  можно  ярче  демонстрировать 

наметившийся у него прогресс в деле «исправления мышления». Один из способов «пускать 
пыль в глаза» администрации, одновременно ставший для Ху способом временного бегства, 
состоял  в  том,  чтобы  как  можно  больше  времени  проводить  в  библиотеке,  погрузившись  в 
чтение единственных имеющихся там материалов — коммунистической литературы. Знания, 
почерпнутые из книг, укрепляли его авторитет в группе; а угрозы функционеров о публичном 
покаянии так и не были приведены в исполнение. Ху чувствовал себя под защитой собствен-
ного прогрессивного прошлого, рекомендательного письма от видного партийного номенкла-
турщика, своего непререкаемого авторитета среди студентов, знания коммунизма, и что, воз-
можно,  самое  главное,  какого-то  качества  своей  натуры,  которое  заставляло  функционеров 
думать,  что  его  можно  эффективно  использовать  в  качестве  труженика  коммунистической 
нивы. 

Но  увлечение  дополнительной  литературой,  особенно  работами  Ленина,  стало  для  еще 

одним  источником  беспокойства.  Ху  начал  понимать,  что  все,  с  чем  он  сталкивался  в  про-
грамме «исправления мышления», — вовсе не является результатом неверного претворения в 
жизнь коммунистических принципов, как он ранее предпочитал думать, напротив, программа 
реализуется  в  полном  соответствии  с  ленинским  учением.  Ху  поставил  под  сомнение  само 
коммунистическое устройство общества. Задачу внешнего контроля над собой он выполнял с 
блеском; но раздиравшие его изнутри чувства враждебности, удушья и смятения стали невы-
носимее, чем когда-либо: 

 
(*Цитата*) 
У меня появилось мучительное чувство ненависти к коммунистам и ко всей системе в це-

лом. Но это чувство оказалось таким всеобъемлющим, что мне трудно было установить его 
настоящую  причину.  Я  не  был  настроен  исключительно  против  коммунистов,  это  чувство 
было слишком смутным и неопределенным. Меня чрезвычайно расстраивало происходящее 
вокруг; все это навалилось на меня и невероятно тяготило. Я не мог сдерживать этот нажим, 
и единственное, чего я хотел — избавиться от всего этого. Не то, чтобы я ощущал внутреннее 
сопротивление — я просто хотел сбежать. Я был измотан и подавлен. 

(*Конец цитаты*) 
 
По ночам Ху стали мучить кошмары, он подозревал, что начал разговаривать во сне; в па-

нике просыпался, боясь, что в забытьи мог проговориться и выдать свою «тайну». Ужасное 
пагубное  впечатление  на  него  произвело  самоубийство,  которое  произошло  в  университете 
как раз на этом этапе программы  «исправления» (юноша явно прыгнул в водоем); этот сту-
дент был членом Союза Молодежи и слыл ярым активистом, поэтому его смерть натолкнула 
Ху на мысль о том, что «должно быть, у него тоже была своя «тайна»». Двое других студен-
тов  оказались  в  психиатрической  больнице  в  связи  с  развившимся  у  них  психическим  рас-
стройством. К тому времени у многих учащихся (по оценкам Ху их число составляло около 
трети всех студентов университета) наблюдалась явно выраженная психологическая или пси-
хосоматическая симптоматика — утомляемость, бессонница, потеря аппетита, ломота и боли, 
а также симптомы, связанные с работой органов дыхания и пищеварения. Ху и сам страдал 
от утомления и недомогания. Он обратился к университетскому врачу, который поставил ему 
психологически  безупречный  диагноз,  выдержанный  строго  в  духе  «исправления  мышле-
ния»: «С вашим организмом все в порядке. Должно быть, проблема заключена в ваших мыс-

лях.  Вы  почувствуете  себя  лучше,  как  только  решите  свои  проблемы,  и  до  конца  пройдете 
программу  исправления».  И  в  самом  деле,  со  многими  другими  студентами  Ху  объединяло 
ощущение мучительного внутреннего конфликта. И все же, болезненная какофония энтузи-
азма, напряжения и страха даже теперь, спустя пять месяцев, все  еще звучала в темпе кре-
щендо. 

Окончательный итог «исправления мышления»: покорность и новая 

гармония 

Известие о том, что настало время приступить к работе над отчетом об итогах «исправле-

ния мышления» (или окончательным покаянием), означало, что освобождение не за горами, 
но, кроме того, всем дали понять, что это последнее усилие будет играть решающую роль. Во 
время  общего  собрания  преподаватели  подчеркнули  значение  этой  процедуры,  призванной 
кристаллизовать самую суть «исправления», когда каждому студенту представится последняя 
возможность разрешить доселе неразрешенные проблемы мышления. В течение двух следу-
ющих дней занятия в малых группах практически полностью были посвящены обсуждению 
формы проведения итогового отчета. Это должна была быть автобиография, включающая в 
себя жизнеописание двух предшествующих поколений, продолжающаяся этапом «исправле-
ния мышления», откровенно и подробно описывающая развитие мыслей автора и их претво-
рение  в  действия.  Кроме  того,  необходимо  было  проанализировать  влияние  «исправления 
мышления» на характер студента, а также на его мировоззрение, включая то, что было изло-
жено и обсуждалось во время промежуточного подведения итогов, но не ограничиваясь этим. 
Так или иначе, итоговый отчет должен был насчитывать от пяти до двадцати пяти тысяч ки-
тайских  иероглифов  (что  эквивалентно  приблизительно  тому  же  количеству  английских 
слов);  но  куда  больше,  чем  объем,  ценилось  содержание.  Чтобы  студент  мог  получить  ди-
плом об окончании, его итоговый отчет должен был принят руководством университета. Сре-
ди студентов ходили слухи, что «отстающим элементам» будет предложено повторно пройти 
курс «исправления мышления», а «реакционеров» и «врагов народа» отправят в тюрьму для 
«исправления» посредством трудотерапии. 

Спустя десять дней, отведенных на написание итогового отчета, студенты зачитывали свои 

записи в малых группах. На них обрушивался шквал еще более пространной и едкой крити-
ки, чем раньше, поскольку теперь каждый должен был поставить подпись под каждым отче-
том, чтобы завизировать свое согласие и ответственность за каждую букву в этом документе. 
Некоторые студенты из группы Ху по несколько дней выдерживали яростный огонь критики, 
и неоднократно вносили коррективы в свои итоговые отчеты. Как обычно, студенты обсуж-
дали работы друг друга, но последнее слово всегда оставалось за функционерами и препода-
вателями; они завершали обсуждение, вынося собственные оценки итоговым отчетам студен-
тов.  Окончательная  версия  документа  становилась  неотъемлемой  частью  личного  дела  сту-
дента, и (находясь у его руководителей) сопровождала его на протяжении всей его дальней-
шей карьеры. 

Исполненный решимости преодолеть эту последнюю преграду, Ху сосредоточился на за-

даче  воспользоваться своими теоретическими знаниями для  того, чтобы выработать прием-
лемый  вариант  окончательного  признания.  Он  знал,  что  в  этом  документе  следует  уделить 
особое внимание двум важным аспектам. Первый из них, анализ классового происхождения, 
не был для него помехой: Ху не составляло никакого труда причислить свою семью к катего-
рии «землевладельцев» или к «сельскому правящему классу», и объяснить этим обстоятель-
ством порочность своего характера и пагубность идей. Он назвал себя «эксплуататором», об-
винил  себя  в  том,  что  «принял  точку  зрения,  диаметрально  противоположную  интересам 
народа» и заявил, что в прошлом был «действительно… врагом народа». 

А вот удовлетворить второе требование было отнюдь не так просто, поскольку оно пред-

писывало  обличить  своего  отца  и  как  человека,  и  как  представителя  старого  порядка.  Это 
действо имело символическое значение для  «исправления мышления» молодых китайцев, и 

многим  оно  казалось  невыносимо  мучительным.  Один  из  функционеров  заметил,  что  Ху 
упорно не желал критиковать своего отца и при каждом удобном случае бросался его защи-
щать: «Он сказал, что самой важной частью перевоспитания интеллектуалов является обви-
нение в адрес собственного отца — поскольку интеллектуал почти наверняка происходит из 
благополучной семьи, поддерживавшей антикоммунистический строй, и если он не заклей-
мит позором своего отца, то не сможет быть добропорядочным приверженцем нового режи-
ма». Ху пытался увильнуть, утверждая, что у него не сохранилось отчетливых воспоминаний, 
поскольку  в  детстве  он  очень  редко  виделся  с  отцом.  Но  функционер  гнул  свою  линию, 
настаивая, что «для каждого маленького мальчика отец является героем», и требовал, чтобы 
Ху определился, он за отца, или против него. 

Два письма, которые Ху за это время получил из дома, внезапно придали проблеме совер-

шенно  новый,  трагический  оборот.  Первое  было  написано  дядей,  который  сообщил  Ху  по-
трясшую  того  новость о  том,  что  во  время  кампании  по  проведению  земельной  реформы в 
Хубэе его отец был подвергнут публичной «борьбе» и заключен в тюрьму. Дядя просил Ху, 
чтобы  тот  использовал  свое  влияние  на  коммунистов  с  тем,  чтобы  добиться  освобождения 
отца. Через день или два Ху получил еще одно письмо, на этот раз от самого отца, с сообще-
нием о том, что он освобожден из тюрьмы, но все их семейное имущество конфисковано, а 
семья  все  еще находится в  очень опасной ситуации. Ху  было трудно описать мне  сложную 
гамму чувств, которые охватили его в тот момент, он одновременно испытывал шок, вину и 
гнев. В начале земельной реформы Ху написал отцу письмо, призывая его отказаться от ча-
сти земельных владений в пользу местных крестьян и наладить сотрудничество с коммуни-
стами, представив себя «просвещенным землевладельцем». Отец последовал совету сына; и 
теперь Ху понял, что они оба попали в ловушку. Ху вспомнил свою последнюю встречу с от-
цом, когда сам отказался последовать его совету. Вопреки желанию отца, чтобы сын выбрал 
образовательное  учреждение,  расположенное  неподалеку  от  дома,  Ху  решил  поступать  в 
Университет Нанкина; предостерегающие слова отца до сих пор звучали у него в голове: 

 
(*Цитата*) 
Вы, молодые, уже не думаете о старшем поколении. Должно быть, ты очень мало привязан 

к нам. Тебе не понять, что старик чувствует по отношению к своему сыну. Наши чувства к 
тебе выходят за рамки твоего понимания. 

(*Конец цитаты*) 
 
Как  мы  увидим  позже,  эти  слова  были  менее  чем  справедливы;  но  это  не  спасло  Ху  от 

угрызений совести и раскаяния в том, что он не послушался отца и не обосновался поблизо-
сти от дома, чтобы иметь возможность в критический момент помочь семье. Вспоминая, что 
он слышал о  «борьбе», сопровождавшей земельную реформу на севере, Ху  начал представ-
лять себе картины того, как его отца обливают презрением, оскорбляют, избивают и передают 
в руки «народного суда». Его воображение рисовало образ старика отца, сидящего в тюрьме 
и закованного в кандалы; он вспоминал отвратительные тюремные казематы, в которых ему 
довелось побывать несколько лет назад, но еще ярче были воспоминания о том, как его само-
го еще в студенческие годы националисты ненадолго «упекли» в тюрьму за антиправитель-
ственную  деятельность:  «Я  вновь  мысленно  пережил  все  свои  мытарства,  видя,  что  моего 
отца постигла та же участь». Очень скоро печаль переросла в негодование: «Я превозмог пе-
чаль, и она сменилась жаждой мести». Ху идентифицировал себя со своим отцом, и в невзго-
дах,  выпавших  на  долю  их  обоих,  он  усматривал  доказательства  лживости  и  двуличности 
коммунистов: 

 
(*Цитата*) 
Я стал чувствовать, что я и мой отец, каждый по-своему, были врагами коммунистов. Мой 

отец был стар и бесполезен, и поэтому подвергался гонениям с их стороны. Я был молод и 
перспективен, и поэтому коммунисты все еще старались завоевать меня… Другие студенты