ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6215
Скачиваний: 27
считали меня способным. Мой отец пользовался в нашей местности огромным уважением
среди крестьян, он всегда был щедр к ним во времена лишений и невзгод, никогда не прояв-
лял себя как жадный, жестокий, бессердечный землевладелец, о которых постоянно твердили
коммунисты… И я, и мой отец при новом режиме всегда старались работать, не покладая
рук, но оба стали жертвами этого режима. Я понял, что коммунисты не имеют ни малейшего
представления о справедливости и правосудии. Они методично уничтожают каждого, кто
пользуется авторитетом у окружающих, если он не принадлежит к партийным кругам, и для
этого пойдут на все, что посчитают нужным, каким бы «просвещенным» по части коммуниз-
ма этот человек ни был… Я обдумывал модель идеального коммунистического государства,
которую сам некогда создал в своем воображении, согласно которой бедняки получали зем-
лю, а для реформы коррумпированного общества находилось новое, неординарное решение.
Но я понял, что коммунизм не соответствует моему идеалу, и что коммунист — это очень же-
стокий человек, который использует бедняков и их недовольство богатыми в целях укрепле-
ния собственной власти.
(*Конец цитаты*)
Рассказывая мне об этом (и особенно, при упоминании об отце), Ху терял самообладание,
иногда печально опускал глаза, иногда беспокойно расхаживал по комнате. За все время об-
щения с ним я еще никогда не видел его таким взволнованным; а во время следующей сессии
мне сказали, что после нашей встречи он был ужасно возбужден, и еще несколько часов об-
суждал свои переживания наедине с переводчиком, который нам помогал.
В революционном университете Ху никому ничего не сказал о тех двух письмах, что при-
шли ему из дома. Воспользовавшись извращенной коммунистической логикой, он нашел
компромиссное решение, позволявшее ему выполнить требование функционеров и осудить
отца: упомянув о том, с какой доброжелательностью его отец относился к крестьянам, Ху
осудил такое поведение как «даже более реакционное, чем беспощадные унижения… со сто-
роны злобного землевладельца», так как «его благие деяния помогали представить позицию
правящего класса еще более непоколебимой» (аллюзия на слова отца Луки о том, что «То, что
ты делаешь как хорошее дело — это плохо — именно потому, что это хорошо!»).
Излагая историю собственной жизни, Ху осторожно преуменьшил свое участие в левых
студенческих выступлениях и даже критически связал его с «индивидуализмом», занимав-
шим центральное место в «окончательном признании». Только потом Ху понял, насколько
этот документ отражал степень личной покорности:
(*Цитата*)
Этот отчет я готовил абсолютно против собственной воли. Если сейчас положить передо
мной тот итоговый отчет об «исправлении мышления», я смогу написать новый, где в каждом
предложении будет содержаться опровержение того, что было написано тогда. Что, если не
страх, могло толкнуть человека на поступок, целиком и полностью противоречащий его во-
ле? Если бы я не был так напуган, я наверняка отказался бы это писать.
(*Конец цитаты*)
Ху не смог сказать мне, во что, из изложенного им в итоговом отчете, он тогда верил. От-
чет состоял из идей, в часть из которых он вообще не верил, в другие верил, но впоследствии
в них разочаровался, но были и такие — как объясняет Ху, убедительно демонстрируя вели-
кую силу языка, — которые были настолько вплетены в коммунистические шаблоны мышле-
ния и языка, что какие-либо оценки здесь были бы неуместны:
(*Цитата*)
Долго пользуясь штампованными формулировками, ты так к ним привыкаешь, что они
вырываются как будто сами собой. Если ты совершаешь ошибку, ты совершаешь ошибку
внутри такого шаблона. Хотя ты не признаешься, что начинаешь разделять эту идеологию, на
самом деле, ты пользуешься ею подсознательно, почти автоматически… В тот момент я ве-
рил в определенные аспекты коммунистических принципов и теорий. Но в моей душе царило
такое смятение, что я не мог сказать или определить, во что же я все-таки верил.
(*Конец цитаты*)
Ху отметил, что, когда процедура сдачи итоговых отчетов (в конце концов, у всех студен-
тов его группы, и, очевидно, остальных групп тоже, работы были приняты), большинство,
судя по всему, испытали чувство величайшего облегчения. Они прошли выпавшее на их до-
лю испытание и проявили символическую покорность; а многие — особенно молодые — ви-
димо, чувствовали, как между ними и правительством установилась прочная связь.
Но для Ху облегчение не наступило, кроме того, он не чувствовал никакой или почти ни-
какой связи с властями. Величайшим желанием, которое он, все еще подавленный и разоча-
рованный, тогда испытывал, было как можно скорее уехать из этого места. Ху заранее решил
вернуться в Нанкин — где когда-то был счастлив и беспечен — найти работу и устроить
свою жизнь (хотя бы в качестве школьного учителя) подальше от политических веяний. Он
уже написал своим друзьям, которые выслали ему сумму денег, необходимую для путеше-
ствия. Поэтому, когда студентам раздали анкеты, в которых необходимо было указать, работу
какого профиля они хотели бы получить, Ху не проявил к этой акции никакого интереса и
оставил бланк незаполненным — предпочтя самостоятельно заниматься своим трудоустрой-
ством. Его поступок был расценен как враждебный; вот, если бы он не остановил свой выбор
ни на одном из предложенных вариантов, а вместо этого, по примеру некоторых студентов,
сделал пометку о том, что оставляет решение этого вопроса на усмотрение администрации...
Один из функционеров пригласил его к себе для разговора, и, услышав, что свое решение Ху
объясняет желанием стать школьным учителем в Нанкине, сказал: «Мы можем устроить вас
на работу в качестве школьного учителя, но ради вашего же блага вам лучше всего работать в
сельской местности. Вы слишком долго жили в больших городах, и, возможно, именно это
помешало вам стать активистом».
Однако, получив направление на работу, Ху обнаружил, что ему отвели место политработ-
ника и учителя в заштатной военной зоне в Северном Китае — как правило, такое назначение
считалось весьма непривлекательным. Никому не приказывали принять предложенную рабо-
ту, хотя у большинства студентов практически не было выбора, поскольку они вряд ли нашли
бы альтернативное место работы, а, кроме того, знали, что отказ от предложенной должности
мог не лучшим образом отразиться в их личном деле. Но Ху, не вдаваясь в логические рас-
суждения, отказался от распределения — хотя бы для первого раза. Спустя три дня, в течение
которых его регулярно навещали то функционеры, то активисты, он изменил свое решение и
еще раз пошел навстречу пожеланиям администрации. Ху не мог сказать точно, зачем он это
сделал, но смысл его поступка не оставлял никаких сомнений — он хотел предпринять еще
одну, последнюю попытку приспособиться к новому режиму, и надеялся, что, возможно, вда-
леке от революционного университета жизнь будет не такой гнетущей. К тому же, по словам
Ху, у него уже оформилась идея активной борьбы с коммунизмом, и он рассматривал эту ра-
боту как благоприятную возможность из первых рук получить знания о применяемых ком-
мунистами методах. Может быть, упоминанием об этой второй причине Ху лишь пытался
оправдать свое решение, к которому, как ему казалось, его принуждали. Вероятно, что в нем,
запутавшемся и запуганном, в тот момент соседствовали идеи и приспособления к комму-
низму и борьбы с ним.
Оставалась только заключительная церемония. Ее первая часть была посвящена ритуалу
принятия в члены Партии: перед огромной фотографией Мао, девять человек из числа фа-
культетских функционеров торжественно приносили присягу, убеждая 3.000 студентов (если
верить Ху), находившихся в аудитории, какой «честью, величайшей заслугой и важнейшим
событием их жизни является вступления в ряды членов Партии». У Ху возникло ощущение,
что в ажиотаже, царившем вокруг новоиспеченных членов Партии, о студентах почти поза-
были, хотя преподаватели и приехавшие на торжество чиновники (которые собирались ре-
крутировать сотрудников из числа выпускников университета) поздравляли студентов с
окончанием «исправления мышления», и призывали и впредь следовать этим принципам в их
будущей работе.
Когда Ху прибыл в Северный Китай к месту назначения, ему предписали пройти двухме-
сячный курс обучения, режим которого, за исключением, пожалуй, лишь более насыщенных
занятий по физической подготовке, не слишком отличался от жизни и учебы в революцион-
ном университете. По окончании этого курса, когда перед Ху замаячила перспектива принять
назначение на постоянную службу в армии, он не пожелал доводить начатое до конца и обра-
тился к руководству с просьбой разрешить ему уехать. Пребывание здесь доставило ему ни-
чуть не больше удовольствия, чем учеба в революционном университете; в действительно-
сти, те местные функционеры, под руководством которых он работал, были, может быть, не
столь бесчестными, но зато куда более грубыми и отталкивающими, чем те, с которыми он
имел дело во время «исправления мышления». Антагонизм между молодыми и более зрелы-
ми функционерами, а также между военачальниками и крестьянским населением, свидетелем
которого он стал, только укрепил критическое отношение Ху к правящему режиму. Вдобавок,
он боялся внезапного начала войны с Западом и полагал, что случись такое, его положение
станет значительно более опасным. Но ключевую роль при принятии этого решения сыграло
его отчаянное нежелание брать на себя какие бы то ни было обязательства перед правящим
режимом, поскольку тем самым он исключил бы для себя возможность в будущем изменить
свою жизнь.
Коммунистические власти настойчиво пытались заставить Ху передумать, но он аргумен-
тировал свое решение слабым состоянием здоровья, из-за которого он, выходец с юга, не мог
переносить сильные холода (от которых действительно жестоко страдал). В конце концов,
ему разрешили уехать, хотя и не выдали никаких средств на дорожные расходы. Продав кое-
что из своих вещей, чтобы купить билет, он отправился в Нанкин. Там Ху нашел всего не-
сколько вакансий, каждая из которых сулила, по его мнению, нежелательную близость к по-
литическому режиму. Он хотел навестить своего отца в Хубэе; но из той информации, кото-
рую ему удалось собрать, Ху сделал вывод, что эта поездка была бы для него слишком опас-
ной. По прошествии нескольких недель после приезда в Нанкин его вызвали в полицию на
допрос о праздном образе жизни, которой он вел; Ху понимал, что оставаться здесь было бы
небезопасно. Через друзей, у которых он остановился, Ху узнал о возможности уехать из Ки-
тая через границу с Гонконгом (в начале пятидесятых годов такое путешествие еще не было
сопряжено с серьезными сложностями). Он не стал раздумывать; даже привязанность к де-
вушке, с которой он познакомился в Кантоне (и в которую был безумно влюблен, еще когда
учился в средней школе) не могла помешать ему покинуть свою страну и уехать в британ-
скую колонию. (274:)
Глава 15. Китайская Одиссея
Эмоциональный опыт и многие переживания, о которых рассказывал Ху, оказались схо-
жими с другими уже известными фактами, поскольку психологический прессинг в револю-
ционном университете весьма напоминает тюремный процесс. Здесь и направленная против
идентичности массированная атака, хотя и не связанная с применением физической грубости
или жестокости; и навязывание чувства вины и стыда; и некоторая форма измены самому се-
бе; и смена снисходительности на грубость; и принуждение к покаянию; и «логическое»
унижение в процессе «перевоспитания»; и окончательное покаяние не лаконично, а развер-
нуто и обстоятельно; и даже еще большее внимание уделяется личностному перерождению.
Есть также и немаловажные отличия, скажем, формирование групповой близости («величай-
шей сплоченности») под действием мощного эмоционального прессинга. Но сколь бы значи-
тельными ни были эти отличия, они не требуют нового поэтапного анализа.
Для того, чтобы глубже разобраться в наиболее существенных различиях и в основных ис-
ходных принципах, мы должны, как и в случае с представителями западной культуры, пере-
ключиться с процесса на самого человека, и проследить жизнь Ху не только в период «ис-
правления мышления», но и обратиться к первым годам его жизни, а потом перенестись в тот
период, когда он жил в Гонконге. Хотя программа, которую Ху прошел в стенах революцион-
ного университета, была достаточно типичной (это подтвердили остальные четырнадцать
участников моего исследования, особенно те четверо, которые тоже обучались в революци-
онных университетах), его реакция на происходящее была явно необычной. Почему так про-
изошло? Благодаря каким особенностям характера и воспитания жизнь и учеба в революци-
онном университете пробудила в Ху такие чувства? Чем его личный опыт может помочь нам
больше узнать о конфликтах в связи с процессом «исправления» и о жизненной борьбе ки-
тайских интеллектуалов?
Детство и юность: исходное состояние перед «исправлением»
Жизнь Ху началась весьма символично — в ссылке. В первые годы китайской революции
отец Ху был высокопоставленным чиновником-националистом, и провел много лет и в слу-
жебных поездках по далеким провинциям, и спасаясь бегством от своих врагов. Во время од-
ного из таких побегов (от сил Юань Ши-Кая, могущественного генерала, который выступал
за восстановление монархии и собирался сам сесть на трон) он оказался в Хансю, глухой
провинции на северо-западе страны. Там он женился на матери Ху, относительно необразо-
ванной женщине из ничем не примечательной семьи; именно в Хансю наш герой родился и
провел первые несколько лет своей жизни. Единственным воспоминанием, сохранившимся у
него о том периоде, стали жутковатые сказки, которые ему рассказывала бабушка с материн-
ской стороны (о сове, которая забирает и уносит плохих мальчиков, о чертях, превращаю-
щихся в людей, от одного взгляда которых исчезали маленькие мальчики), и то, какой
несчастной бабушка казалась, когда Ху вместе с родителями уезжали из родного дома. Темы
страха и несчастья, первыми появившиеся в воспоминаниях Ху, нередко фигурировали в его
рассказах о событиях детства.
Когда Ху было шесть лет (два года семья скиталась по временным пристанищам), его от-
правили в провинцию Хубэй в семью отца, где он и провел следующие тринадцать лет. Но
вместо воссоединения семьи, этот переезд ознаменовал начало длительного периода расста-
вания; отца почти все время не было дома, он заглядывал редко, ненадолго и чаще всего без
предупреждения. Ху-старший принадлежал к той фракции Гоминдана (Националистической
партии), которая пошла на открытый конфликт с Чан Кайши, так что, в сущности, он был
персоной нон грата.
В отсутствие отца Ху находился в доме на особом положении (неподалеку, но все же от-
дельно от их семьи, жил его дядя). Он был «молодым господином», которого готовили к роли
главы семьи, поскольку он был единственным прямым наследником мужского пола (его
старший брат и одна или две сестры умерли в младенческом возрасте). Более того, отец Ху
тоже был старшим сыном своих родителей, и благодаря этому обстоятельству Ху занимал
высочайшее положение в семейной иерархии. Широкая популярность их семьи среди жите-
лей этой области (во времена правления династии Цин его дедушка по отцовской линии за-
нимал в Хубэе высокий пост), доставшийся в наследство багаж знаний, важность сохранения
«семейного имени» — все это произвело на Ху огромное впечатление. Он оказался в ситуа-
ции, когда абсолютно все вокруг способствовало развитию у него недетской самонадеянно-
сти.
Но у этого выдающегося маленького мальчика (ни одна мировая культура никогда не со-
здавала большего ажиотажа вокруг детей мужского пола) был странный соперник, конкури-
ровавший с ним за власть внутри семьи: женщина на два поколения старше его. Эта «бабуш-
ка-мачеха» была
bete noire
(*СНОСКА* букв. «черный зверь» — франц., в значении чего-
либо вызывающего страх. — прим. ред. КОНЕЦ СНОСКИ*) детства Ху, а, по сути, почти
всей его жизни. Вторая жена дедушки по отцовской линии (она не была младшей женой, так
как пришла в семью уже после смерти его первой жены), она была последним представите-
лем своего поколения. Пользуясь преимуществами старшего члена семьи и имея возмож-
ность и желание главенствовать, она извлекла максимальную выгоду из образовавшегося в
семье вакуума власти и взяла на себя управления ее делами. Однако, встав во главе семьи,
она оказалась в сложном положении (простых положений в китайских семьях не бывает): по-
скольку она была женщиной, и, что еще важнее, не связанной кровными узами с другими
членами семьи, к ней, как объяснил Ху, относились ничуть не лучше, чем к младшей жене.
Она родила мальчика — а это во все времена поднимало престиж китайской женщины — ко-
торого похитили бандиты, и больше никто никогда его не видел. По словам Ху, это несчастье
стало причиной напряженности в семье, поскольку бабушка была вне себя от горя, и обвини-
ла родственников в том, что они не приложили достаточных усилий (возможно, бандитам не
пообещали достаточно большой выкуп), чтобы вернуть ребенка. Ху понимал, что, установив
дома тиранию, вылившуюся в то, что она стала буквально «вредителем в семье», бабушка,
тем самым, отомстила своим домочадцам. Несмотря на то, что остальные тяготились ее без-
раздельным господством, она действовала в строгом соответствии с китайскими традициями,
и никому не доставало смелости или здравого смысла оспаривать ее диктатуру. Помимо про-
чего, дядя Ху (младший брат его отца), единственный из их семьи, кто мог оказать ей сопро-
тивление, женившись, предпочел уехать подальше от ее бдительного ока, дабы не следовать
общепринятой традиции приводить невесту в родной дом.
Ху считал, что, будучи «молодым господином», он представлял собой заманчивую мишень
для бабушкиных нападок. Она стала для него символом «старого», и объектом особой нена-
висти, впрочем, не без доли уважения:
(*Цитата*)
Она была представительницей старого Китая. Она была высокой, очень высокой и выгля-
дела очень представительно. У нее были перебинтованы ноги. Бабушка была чрезвычайно
умной и одаренной женщиной. В разговоре с людьми она могла быть очень убедительной и
красноречивой, но при этом крайне упряма, и переубедить ее в чем-либо было совершенно
невозможно… Она никогда не любила меня, и завидовала моему положению в семье. В доме
постоянно царила атмосфера негласного противостояния, но бабушка была слишком умна,
чтобы причинять мне вред на глазах у домочадцев. Она никогда не рукоприкладствовала…
Ее отношение читалось во взглядах или фразах, которые бросала, и смысл которых я не мог
не понять…Я так ее ненавидел, что временами мне казалось, что я не могу больше ее выно-
сить.
(*Конец цитаты*)
Конфликт между старухой и мальчиком достиг своего апогея, когда ему было десять лет.
Он начинался как несущественный, на первый взгляд, инцидент, но, постепенно разрастаясь,
приобрел огромный масштаб:
(*Цитата*)
Однажды кто-то начал рассказывать историю, хотя еще не все домочадцы собрались вме-
сте. Эта история, крайне нелицеприятная, была о главе семьи, который растранжирил семей-
ные деньги, а остальных родственников оставил ни с чем. Послушав немного, я сказал: «Этот
человек — вор!» Моя бабушка отреагировала очень эмоционально: «Это он обо мне говорит
— что я непорядочный, порочный человек». Она тут же созвала всю семью в чертог предков,
к семейным святыням, и деланным, театральным жестом зажгла все свечи, которые были в
помещении. После этого бабушка сказала: «Молодой господин обвинил меня в непорядочно-
сти. Я буду молиться моим предкам, чтобы стать порядочнее». Другие родственники попыта-
лись ее успокоить, говоря, что я всего лишь маленький мальчик, и что она должна принять
мои извинения. Но она отказалась со словами: «Нет, я не стою его извинений. В этой семье я
просто старая служанка». Бабушка упрямо придерживалась этой позиции, и никакие аргу-
менты других членов семьи не могли переубедить ее.
(*Конец цитаты*)