Файл: Лифтон.Р.Исправ.мышл-я и псих-я тоталит.pdf

студентов принимали нескольких перемещенных лиц, каким и был наш герой.  Когда школу 
расформировали из-за вторжения японцев, Ху присоединился к группе студентов и препода-
вателей,  переехавших  в  провинцию  Сычуань,  где  учеба  возобновилась  на  базе  одной  из 
местных школ. Ху очутился в совершенно новой для  себя  атмосфере, пусть даже  с ограни-
ченными  возможностями:  полное  отсутствие  коррупции,  побуждение  к  интеллектуальной 
деятельности,  тесная  сплоченность  внутри  студенческих  групп,  информационные  связи  с 
профессорско-преподавательским составом, всеобщая надежда на грядущие реформы, кото-
рые  смогут  исцелить  недуги  Китая.  В  лице  увлеченного  своим  делом  учителя  истории  Ху 
нашел своего второго политического (и марксистского) наставника: 

 
(*Цитата*) 
Я  уже  испытывал  эмоциональную  привязанность  к  коммунистам.  Теперь  я  начал  читать 

литературу, в которой нашел материалистическую трактовку истории, историю развития об-
щества и популярную философию Ай Ссу-ч‘и

1

. Когда мне было трудно понять тот или иной 

принцип, я обращался за помощью к тому самому учителю истории. Он всегда был доброже-
лателен и терпелив и, казалось, логично отвечал на все мои вопросы. Я получил теоретиче-
скую  базу,  основываясь  на  которой  еще  больше  укрепился  в  своей  эмоциональной  симпа-
тии… С тех пор  у меня в голове засела мысль о том, что коммунизм является неизбежным 
исходом исторического процесса… Это казалось единственным выход для молодых людей. 

(*Конец цитаты*) 
 
Ху  подчеркивал,  какую  огромную  роль  в  формировании  нового  мировоззрения  сыграло 

недовольство прежним режимом. 

 
(*Цитата*) 
Меня насквозь пронизывало чувство ненависти к гоминдану. Все, что я видел и чувство-

вал, — все было не то. Эта ненависть составляла активную часть моего бытия; чувства, кото-
рые я испытывал по отношению к коммунизму, носили более пассивный характер. Я принял 
коммунистические писания задолго до того, как смог понять их смысл, поскольку все к тому 
располагало… Сначала я был окрылен перспективой такого решения проблем Китая… Потом 
во мне окрепла уверенность, что все образуется: о гоминдане не могло быть и речи, он пол-
ностью себя изжил, и выход был найден — коммунизм. 

(*Конец цитаты*)  
 
Для  Ху  это  был  «счастливейшее  время  в  его  жизни»,  единственный  период,  когда, 

насколько он мог вспомнить — возможно, не без некоторого хвастовства — он не ввязывался 
ни в какие конфликты и споры: «Я уже не думал ни о каких своих проблемах… Я просто за-
был о своей семье». Закончив школу одним из лучших студентов своего класса, вскоре после 
капитуляции японской армии в возрасте двадцати одного года Ху отправился домой. 

Но приехав в Хубэй, он нашел своего отца, которому к тому времени  было уже шестьде-

сят, «сломленным, отчаявшимся, одиноким стариком, разочаровавшимся в устройстве мира». 
На тот момент Ху-старший уверился в тщетности человеческих усилий, и (как часто бывало 
у китайцев) желал провести последние годы своей жизни в буддистских занятиях медитаци-
ей. Ху обнаружил, что к старости его отец превратился в на удивление доступного и мягкого 
человека, и именно в этот период жизни они стали как никогда близки друг другу. Но одно 
противоречие между ними все-таки оставалось — это был пресловутый вопрос об образова-
нии Ху. Апеллируя к собственному опыту, его отец дошел до дискредитации университетско-
го образования: «Я всю жизнь учился и старался служить своей стране, и к чему это приве-
ло?» За неимением лучшего, он все же настаивал, чтобы Ху поступил в ближайший универ-
ситет.  Но  Ху  вспомнились  былые  разочарования,  связанные  с  неумением  его  отца  держать 
слово, и в этот момент к нему «снова вернулось прежнее чувство раздражения». Ху отказал 
отцу в его просьбе и поступил в университет Нанкина, где, как он считал, сможет получить 

лучшее образование. 

Выбрав  в  качестве  профилирующих  дисциплин  юриспруденцию  и  менеджмент,  Ху  оку-

нулся в атмосферу, совершенно не способствовавшую обучению. Студенты и преподаватели 
решительно  осуждали  деятельность  послевоенного  правительства,  особенно  его  безрезуль-
татные  попытки  обуздать  инфляцию  и  репрессивные  меры,  с  помощью  которых  гоминдан 
старался подавить оппозицию. Вскоре Ху стал ключевой фигурой студенческого движения, и 
начал тесно сотрудничать с членами коммунистической партии, занимавшимися закулисной 
организацией. В первый же год он был арестован гоминдановской полицией во время облавы 
на  активистов  студенческого  движения.  Большинство  зачинщиков  скоро  выпустили,  но  не-
большую группу, в числе которых оказался и Ху, отправили в загородный дом неподалеку от 
Нанкина, где объявили, что они будут тайно казнены. Ху рассказывал, что в течение несколь-
ких месяцев, проведенных в тюрьме, от страха их спасал витавший в группе дух самоотвер-
женности. В сущности, в том, как он описывал это событие — даже, если предположить, что 
его слова не в полной мере отражали реальное положение вещей  — сквозило истинное во-
одушевление: 

 
(*Цитата*) 
Мы были все вместе, и не испытывали никакого страха перед смертью. Мы все время пы-

тались поддержать друг друга… Мы думали,  что жертвуем собой ради великой идеи, наша 
гибель  не  будет  бессмысленной…  Некоторые  из  нас  считали,  что  мы  еще  так  молоды,  и 
больше всего жалели о том, что мы не сможем еще послужить Китаю… По ночам на меня 
накатывала грусть и тоска, когда я вспоминал о своих родителях и семье. Потом я вспоминал 
о нашей великой миссии самопожертвования, и забывал о своих печалях. 

(*Конец цитаты*) 
 
Все согласились с тем, что, принося себя в жертву, они, тем самым, содействуют будущему 

Китая, но, по воспоминаниям Ху, среди студентов часто возникали разногласия по поводу то-
го, каким должно быть это будущее. Ху и еще несколько студентов считали, что лучший спо-
соб покончить с гражданской войной в Китае заключается в том, чтобы сформировать коали-
ционное правительство, в которое наравне с коммунистами вошли бы наиболее просвещен-
ные  лидеры  националистов  (которые  буквально  недавно  сменили  Чай  Кайши);  но  находив-
шиеся  среди  них  студенты-коммунисты  настаивали,  что  коммунистический  режим  должен 
одержать окончательную и бескомпромиссную победу. Их позиция заставила Ху задуматься, 
не проявляют ли они «большую преданность коммунистической партии, чем своей стране», 
хотя уже очень скоро он постиг истинный смысл их протестов. Ху не испытал особого вос-
торга (можно было предположить, что какая-то часть его даже почувствовала некоторое со-
жаление), когда они вышли на свободу по общей амнистии для политических заключенных. 
В то время его больше всего заботило, как сделать так, чтобы оставить у себя наручники в 
подтверждение того, какие беды выпали на его долю в застенках гоминдана. Когда Ху  вер-
нулся  в  университетский  городок,  его  встретили  как  героя,  и  он  активно  занимался  обще-
ственной деятельностью еще несколько месяцев, пока в город не вступили коммунисты. 

Анализ и контрольный визит 

Ху  привнес  огромный  потенциал  гнева  и  возмущения  в  процесс  «исправления  мышле-

ния»; уже задолго до этого такие чувства стали лейтмотивом его существования. Он не толь-
ко сам их выражал, но и как никто другой умел пробудить аналогичные эмоции у ближайше-
го  окружения.  Именно  этому  качеству  Ху  был  обязан  своей  лидерской  позицией,  оно  было 
ядром его юношеской идентичности — идентичности активиста и студенческого лидера. Но 
кроме негодования и лидерского начала, в нем был необычайный заряд тоталитаризма — же-
лания иметь все или ничего, красной нитью пронизывавшего всю его эмоциональную жизнь. 

В некоторых отношениях Ху больше напоминал по характеру молодого Мартина Лютера, 

чем Конфуция. Как и у Лютера (а также, у многих персонажей Ветхого Завета), тоталитаризм 
Ху требовал как абсолютной и безраздельной власти над последователями, так и абсолютно-
го подчинения себя чужой воле вышестоящей власти. Ху также обладал чудовищно раздутой 
совестливостью. Возможно, такая совестливость является конструктивной функцией от кри-
стальной честности и абсолютной искренности, заставляющих человека говорить только то, 
что  он  думает.  С  другой  стороны,  бескомпромиссность  суждений  создает  предпосылки  для 
крайних форм деструктивного, в том числе и самодеструктивного поведения

2

. 

Мы могли бы рассматривать Ху как психологически неприспособленного человека, мани-

акального  бунтовщика,  который  бросается  в  бой,  едва  лишь завидев  лицо,  обличенное  вла-
стью, кем бы оно ни было. С другой стороны, мы могли бы причислить его к категории неза-
урядных  молодежных  лидеров,  которые  очень  рано  научились  таким  образом  использовать 
собственные эмоции, чтобы с их помощью влиять на желания менее активных людей из свое-
го окружения. И то, и другое предположение соответствуют действительности, и ни одно из 
них не искажает реальную картину событий. Разумеется, можно сказать, что Ху практически 
лишен  таких  достоинств  характера  как  сдержанность  и  способность  идти  на  компромисс, 
столь высоко ценимых китайцами; напротив, он был экстремистом, а обстановка, в которой 
он рос, чрезвычайно способствовала формированию в нем этого качества. От этого Ху не пе-
рестал быть китайцем, он лишь стал китайцем образца двадцатого века. Чтобы разобраться в 
хитросплетениях его характера и реакций на «исправление мышления», мы должны изучить 
сильные стороны и внутренние конфликты, раздирающие идентичность, которая сформиро-
валась в эпоху хаоса и глобальных перемен. 

В  какую  бы  борьбу  не  вступал  Ху,  его  не  оставляло  внутреннее  ощущение  собственной 

принадлежности к аристократии и к клану лидеров, которое он вынес из детства. Будучи, со-
гласно китайской традиции, «молодым господином», он практически с самого рождения был 
взрослым, которого готовили к принятию ответственности и власти. Переместившись из се-
мейного круга в круг общественный, Ху сохранил убежденность, что его предназначение за-
ключается в том, чтобы говорить и действовать от имени других, и он уже в раннем возрасте 
проявил талант именно к такой деятельности. Как и в случае с любым другим талантом, тут 
нам важно удержаться от соблазна представить причинно-следственное объяснение его про-
исхождения в чрезмерно упрощенном виде (вероятно, наследственные факторы играют здесь 
не последнюю роль); но поскольку этот талант сочетался с идентичностью лидера аристокра-
тического типа, в результате появилась модель сопротивления и отчаянного самовыражения, 
во многом определившая поведение и самоощущение Ху в каждой конкретной ситуации. Его 
становление как  «мальчика с твердой костью»  (эта идиома  — последнее почетное подтвер-
ждение идентичности, которого он удостоился в рамках традиционной китайской культуры), 
отражало аналогичный образ Я, который формировался до тех пор, пока Ху не стал юношей, 
у которого появилась цель в жизни. И сам юноша, и его цель продолжали развиваться, пока 
Ху не стал активистом, лидером студенческого движения. Элитарная идентичность пробуди-
ла  в  Ху  ощущение  внутренней  целостности, даже  когда  он  выступил  против  некогда  выпе-
стовавшей  его  традиционной китайской культуры.  Он  воспользовался  семейным  наследием 
— идентификацией с отцом и дедушкой — чтобы выступить против этого самого наследия, 
или, по крайней мере, его пережитков. 

В  то  же  время,  Ху  стоически  сопротивлялся  обуревавшему  его  чувству  глубокого  отчая-

ния, для появления которого у него были личные, социальные и исторические предпосылки. 
Обстоятельства  и  люди,  окружавшие  его  в  период  взросления,  поселили  в  нем  целый  ряд 
внутренних противоречий. В роли «молодого господина» были свои преимущества; но вме-
сте с тем, это означало, что ребенок с малолетства был вовлечен в борьбу за власть, из кото-
рой едва ли кто-то сможет выйти, не получив душевных ран. Это была, кроме того, архаиче-
ская идентичность, идентичность, включенная во взаимоотношения с людьми на основе си-
стемы  ценностей,  которая  быстро  разрушалась.  На  самом  деле,  крайние  формы  поведения 
членов  семьи  Ху  (особенно  его  бабушки)  были  отчаянными  попытками  удержать  то,  что 
стремительно  ускользало.  Таким  образом,  обстановку,  в  которой  Ху  провел  свое  детство, 

можно рассматривать как карикатуру на китайский семейный уклад, служивший демонстра-
цией традиционализма, а вовсе не самих традиций. 

Вместе  с  тем,  предполагалось,  что  «молодой  господин»  станет  почтительным  сыном  — 

послушным  и  исполнительным  —  не  под  принуждением,  а  из  любви.  Однако,  в  семейном 
кругу  Ху  настолько  не  хватало  любви  и  доверия,  что  в  таких  условиях  подобная  идентич-
ность  была  бы  скорее  притворной,  чем  реальной.  Косвенная  агрессивность  бабушки  Ху, 
нервозность  его  измотанной  ожиданием  матери,  вздорность  дяди  —  и,  возможно,  что-то 
врожденное,  благодаря  чему  ему  было  трудно  полюбить  —  все  эти  факторы  внесли  свой 
вклад  в  создание  такой  противоречивой  атмосферы.  Отчасти  эти  обстоятельства  были  обу-
словлены историческими и политическими событиями того времени, одновременно, их «ка-
тализировавшими»:  статус  изгнанника  у  его  отца  привел  к  браку  с  неизбежным  классовым 
перекосом и создал предпосылки, позволившие бабушке злоупотреблять своей матриархаль-
ной властью. Ху ничего не оставалось, кроме как пойти по «сыновнему» пути; даже несмотря 
на много раз проявленные в детстве колебания (например, во время происшествия в семей-
ной усыпальнице), он подчинялся своей бабушке больше, чем когда-нибудь смог бы мне при-
знаться. 

Такая  покорность  ненавистной  сопернице  приобрела  для  Ху  символическое  значение  на 

долгие годы: у него сформировалась гипертрофированная чувствительность к внешнему кон-
тролю и доминированию. Помимо прочего, она сыграла свою роль и в том, что впоследствии 
у  Ху  проснулась  острая  тоска  по  тому,  от  чего  он  всю  жизнь  пытался  убежать:  тотальному 
господству, если не сильного, властного человека, то, по крайней мере, мистической силы. У 
детей, оказавшихся под опекой необычайно жестких и властных членов семьи, может сфор-
мироваться  зависимость  от  «тяжелой  руки»,  иногда  со  временем  они  даже  начинают  полу-
чать удовольствие от такого диктата. Их последующая борьба против новых, предполагаемых 
«диктаторов» превращается во внутреннюю борьбу между страхом и желанием. В ситуации 
Ху, влиятельный человек (его бабушка) стала символом и «нерациональной власти», и «про-
шлого», поэтому для него эти два понятия сравнялись. Ассоциативная связь такого рода не-
редко возникает у молодых людей, к какой бы культуре они не принадлежали, но особенно 
прочной она будет в том случае, когда юноша или девушка выросли в среде распадающихся 
институтов  и  злоупотребления  семейными  привилегиями.  Впрочем,  по  иронии  судьбы,  ба-
бушка Ху снабдила его моделью будущих тенденций к доминированию, а также сформирова-
ла реакцию, благодаря которой любые отношения между людьми он впоследствии расцени-
вал как борьбу за власть. 

Ху  чувствовал  себя  не  почтительным  сыном,  а  скорее  брошенным  ребенком,  обманутой 

жертвой  чудовищной  несправедливости.  Кого  он  винил  в  этой  несправедливости?  Ху  ясно 
дал  понять,  что  львиная  доля  его  враждебности  была  направлена  против  бабушки-мачехи; 
поэтому в его жизни она выполняла важнейшую функцию, будучи первой абсолютной зло-
дейкой, которая встретилась ему на пути, первым приемлемым объектом, на которого он мог 
выплеснуть свою ненависть в реальном или воображаемом мире. Но ведь Ху испытывал не-
приязнь,  причем  неприязнь,  проявить  которую  у  него  не  было  ни  малейшей  возможности, 
еще к одному человеку: к своему отцу. Ху не мог полностью вытеснить враждебное отноше-
ние  к  собственному  отцу,  сопутствовавшее  его  самоощущению  брошенного  ребенка;  а  со-
гласно  стандартам  традиционной  китайской  культуры,  враждебность  по  отношению  к  отцу 
является самым 

неподобающим

  (

несыновним

) чувством

, 

какое только может испытывать ре-

бенок. Эти недопустимые враждебные чувства стали его первым мучительно переживаемым 
секретом. Конечно же, Ху испытывал вполне реальное желание отомстить бабушке; а необхо-
димость выкинуть из головы такое же чувство, направленное на отца, а возможно, и на мать, 
еще больше обостряла эмоции в отношении бабушки. Обуревавшие его чувства, связанные с 
тем, что он — непочтительный сын (и для матери, и для отца), брошенная, обиженная жерт-
ва,  и,  вместе  с  тем,  мститель,  образовывали  грозную,  негативную  структуру  идентичности. 
От каждого из этих элементов его предостерегала либо культура, либо семья, но, несмотря на 
все предостережения, и отчасти именно из-за них, ни одного из них ему так и не удалось из-

бежать; они оказывали совокупное деструктивное влияние, поддерживая в Ху горечь и чув-
ство вины, которые придавали его бунтарству характер безрассудности и навязчивости. 

Чтобы привести в соответствие между собой все эти аспекты — позитивные и негативные 

— Ху прибегнул к двум личностным, утопическим мифам. (Термин 

личностный миф 

в дан-

ном  случае  обозначает  периодически  проигрываемую  в  воображении  последовательность 
событий, которая делает жизнь человека целенаправленной, и задает импульс его существо-
ванию).  Первый  миф,  который  касался  отцовского  возвращения,  носил  преимущественно 
пассивный  характер  —  стремление  к  золотому  веку,  которого  никогда  не  было  и  не  будет. 
Второй  миф,  в  котором  он  представал  героем  (или 

“храбрецом”

),  по  своей  сути  был  более 

активным, и в течение некоторого времени Ху достаточно успешно в нем проживал. Эти два 
мифа сыграли в жизни Ху очень важную роль, так как служили противоядием от отчаяния: 
первый из них вселял вечную надежду, а второй давал насыщенную жизнь, полную самопо-
жертвования  и  спасения  других.  Одновременно  с  этим  они  пробуждали  мощную  эмоцио-
нальную энергию, которая, однажды проснувшись, обретает собственную власть. В каждом 
поступке  Ху  прослеживаются  отголоски  поиска  золотого  века  и  постоянного  героического 
самовыражения

3

. Очередным фактором, способствовавшим укреплению мифов, был уже до-

статочно сформировавшийся максимализм: отчаяние было так глубоко, чувство угнетенности 
так сильно; хаос в обществе так непостижим, а современные ему исторические события так 
драматичны, что Ху очень рано пришел к выводу о необходимости всеобъемлющих личных и 
политических решений. 

Будучи  лидером  студентов-активистов,  участвуя  в  бурном  студенческом  движении,  Ху 

нашел занятие, идеально подходившее ему для воплощения личностных мифов и проявления 
талантов  и  эмоциональных  порывов.  Воспользовавшись  коммунистической  идеологией, 
обещавшей всемирный золотой век, он смог остаться достаточно независимым, чтобы после-
довать проторенным путем всех героев — к лидерству, почти мученичеству. 

Ему нужен был новый абсолютный злодей, и гоминдан как нельзя лучше подходил на эту 

роль.  Эта  партия  была  «старой»;  а  ее  руководство  —  если  исходить  из  личного  опыта  Ху, 
начиная  со  школы  Молодежной  организации  —  «неразумным».  Причем  было  бы  ошибкой 
считать, что эти суждения возникли в результате эмоциональных импульсов юноши (абсурд-
ные,  репрессивные  политические  меры  гоминдана  зафиксированы  в  многочисленных  доку-
ментах), просто Ху  —  как и многие другие представители его поколения  — именно в этом 
режиме усмотрел причину горечи, гнева и крушений, сопровождавших его юные годы. 

Те два по-отечески великодушных человека, с которыми судьба свела Ху, помогли ему сде-

лать шаг от ненависти, направленной на гоминдан, к симпатии по отношению к коммунистам 
(и к чувству, что он открыл для себя нечто «новое» и «разумное»). Можно сказать, что они, 
хотя бы на некоторое время, были для него вновь обретенными отцами; но их привлекатель-
ность для Ху состояла в противопоставлении с его настоящим отцом; на них 

можно было по-

ложиться

, они были последовательны, у них находилось время на общение с ним, они объ-

ясняли  ему  природу  вещей.  На  самом  деле,  они  сделали  то,  что  так  часто  проделывают 
наставники и целители (религиозные, политические, научные и психологические); они обес-
печили Ху возможность объединить его личностные мифы с более масштабными обществен-
ными и историческими мифами и указали ему путь к установлению взаимоотношений с че-
ловечеством. Эта новая идеология была тоталитарной именно в той мере, в которой ему хо-
телось ее видеть; в свете новой апокалиптической цели даже самые мстительные чувства ка-
зались оправданными. 

Однако,  когда  коммунизм  пришел  к  власти,  Ху  столкнулся  с  манипуляциями  со  стороны 

коммунистических  функционеров.  Сначала  в  университете,  потом,  во  время  «исправления 
мышления», он испытал глубочайшее чувство унижения, связанное с необходимостью поко-
риться удушающему доминированию. Как и прежде, большая часть его эмоциональной энер-
гии уходила на то, чтобы  «убежать» от собственного порыва абсолютно покориться власти, 
устанавливающей над ним свое господство. Поступление в революционный университет са-
мо  по  себе  отчасти  было  признанием  необходимости  изменить  что-то  в  своей  позиции.  В