Файл: Лифтон.Р.Исправ.мышл-я и псих-я тоталит.pdf

первые  дни  «исправления»  Ху,  казалось,  был  полностью  поглощен  процессом  и  вернулся  в 
свой золотой век абсолютной искренности и гармонии, с которым ему прежде удалось сопри-
коснуться только во время обучения в последней школе. Но как бы сильно какая-то часть его 
личности не стремилась к полному эмоциональному погружению, в конце концов, Ху оказал-
ся  к  этому  не  способен.  Как  и  в  случае  с  отцом  Симоном  (обращенным  иезуитом),  «ниги-
лист», живший в Ху, никогда не позволил бы новообращенному установить свое господство; 
он не мог доверять окружавшим его людям, даже коммунистам, настолько, чтобы позволить 
себе полностью раствориться в том, к чему его постоянно подталкивал собственный тотали-
таризм. 

В попытках разрешить этот конфликт, Ху изо всех сил цеплялся за чувство автономии, а 

единственной известной ему формой автономии была  автономия лидера или героя. Отсюда 
его спор с одним из функционеров, в который он ввязался по собственной инициативе, и его 
представление о самом себе как о наставнике и защитнике всех собратьев-студентов. Создан-
ный  Ху  героический  образ  Я  диктовал  необходимость  придерживаться  высоких  стандартов 
целостности (даже если он нарушал их больше, чем сам себе признавался); и это придавало 
каждому  его  поступку  некий  драматический  оттенок,  чувство,  что  все,  что  он  говорит  или 
делает, имеет особое значение не только для него самого, но и для всего мира в целом. Это 
очень помогало Ху поддерживать должный уровень самоуважения и автономии, и сохранять 
определенную независимость от замысловатой морали  «исправления мышления». Но перед 
лицом устойчивого отторжения этим процессом героев — любого, кто мог оказывать на дру-
гих значительное влияние, не связанное с «исправлением мышления» — на его образ Я тоже 
легло тяжелое психологическое бремя. 

Однако,  самую  большую  угрозу  для  эмоционального  благополучия  Ху  представляла  его 

«тайна» — острая ненависть к коммунистам-реформаторам, которая переполняла его. В этой 
тайне, которую Ху так бережно хранил, были собраны воедино все негативные элементы его 
идентичности,  которые  теперь  изрядно  запутывали  его  взаимоотношения  с  коммунистиче-
скими властями. Иными словами, Ху не отличался лояльностью по отношению к движению, 
к которому был давно привязан, и ко всемогущим властям, которые не потерпели бы инако-
мыслия.  Он  ощущал  себя  и  обманутой,  брошенной  жертвой  коммунистических  властей,  и 
потенциальным  мстителем,  который  в  один  прекрасный  день  уничтожит  своих  гонителей. 
Узнай руководители об этих чувствах, и его эмоции создали бы для него серьезную угрозу; 
но неприемлемость таких переживаний — для социальной среды и для самого Ху — пробу-
дила в нем острое чувство вины, точно также как некогда он чувствовал себя виноватым из-
за неприязни к собственному отцу. Отчасти именно это чувство вины побуждало Ху раскрыть 
свою тайну («Эта тайна все время норовила выскочить из меня»). Но, с другой стороны, это 
стремление было связано с мощным внутренним импульсом к абсолютному подчинению се-
бя чужой воле, поскольку, проявляя хотя бы некоторую долю враждебности, он делал первый 
шаг по пути «исправления мышления» в духе коммунистического движения. Как часто слу-
чается в тоталитарных процедурах покаяния и «исправления», тайна Ху практически означа-
ла его гибель. 

Новость о тюремном заключении отца заставила Ху вынести самому себе приговор в со-

ответствии  с  древними  китайскими  традициями,  и  пробудить  так  долго  в  нем  дремавший 
негативный образ Я, в котором он представал как непочтительный сын. Ху мучило невыно-
симое чувство вины, проснувшееся у сына, который отказался от своего отца и, примкнув в 
коммунистическому  движению,  уничтожил  его  —  символически  низверг.  В  конце  концов, 
требование осудить своего отца, которое к нему предъявили в революционном университете, 
только разбередило его раны. Больше всего с толку сбивает не то, что Ху согласился очернить 
собственного  отца,  поскольку  избежать  выполнения  этого  ритуала  не  представлялось  воз-
можным, а то, что впоследствии он решил принять предложенное коммунистами назначение 
на работу и отказался от своего плана сбежать в Нанкин. Он поступил именно так, хотя в до-
статочной степени идентифицировал себя с своим отцом — жертвой коммунистического пре-
следования, и сформировал, если это возможно, еще более неприязненное отношение к но-

вому режиму. Я полагаю, что объяснение этому парадоксу следует искать в том, что я назы-
ваю  узами  предательства  между  исправляющими  и  исправляемыми.  Тяготясь  ощущением, 
что  он  предал  собственное  наследие  (наследие  огромной  эмоциональной  власти,  какие  бы 
противоречия ее не разрывали, и сколько бы он ей не сопротивлялся), Ху оказался среди тех, 
кто принудил его совершить это предательство, и дороги обратно для него не было. Вероят-
но, только получив работу, Ху оправился от пережитого потрясения и депрессии, в которую 
его  повергло  известие  о  тюремном  заключении  отца,  и  понял,  что  ему  не  по  силам  демон-
стрировать  даже  зачатки  покорности,  необходимой,  чтобы  выжить  при  коммунистическом 
режиме. 

Зачем Ху уехал из Китая? Следует ли искать причины его дезертирства в отважном сопро-

тивлении насилию, в психологическом конфликте или в удобном случае? Разумеется, каждый 
из этих трех факторов сыграл определенную роль. Случай заключался в возможности уехать 
из страны, возможности, для получения которой он, разумеется, сделал очень многое. Благо-
даря удивительному нюху на насилие Ху стал особенно чувствителен к манипулятивным ас-
пектам «исправления мышления». А сформированный им героический образ Я придавал сил 
сопротивляться  происходящему.  Вместе  с  тем,  непреодолимые  психологические  противоре-
чия порождали страстное желание бежать. Другими словами, Ху  уехал из-за явной несопо-
ставимости  между  структурой  его  личности и  окружавшей  его  коммунистической  социаль-
ной  средой.  «Исправление  мышления»  возымело  для  Ху  обратный  эффект:  если  прежде  он 
был открыто признающимся сторонником (хотя и чем-то недовольным), то вскоре после нее 
он стал горько разочаровавшимся оппонентом. 

 
Что касается жизни Ху в Гонконге, то здесь он попытался самоутвердиться как писатель-

антикоммунист. Исходя из того, что мы знаем о нем и о Гонконге, разумно было бы предпо-
ложить, что здесь его ждали нелегкие времена. Будучи уже двадцатишестилетним мужчиной, 
Ху не мог наладить хоть сколько-нибудь устойчивый образ взрослой жизни; он все еще нахо-
дился  в  поиске  направления  деятельности,  в  бесконечном  кризисе  идентичности,  который 
начался у него в шестнадцать лет. Можно было бы предположить, что, как большинство ки-
тайских интеллектуалов, выбравших для себя судьбу беженцев, он будет экспериментировать 
с новыми идентичностями и новыми идеологиями. Кроме того, можно предположить, что его 
эксперименты будут требовать все больше сил, будут содержать еще больший элемент геро-
изма и принесут ему еще более опустошительное разочарование. Именно так все и случилось 
— но это еще не конец истории, поскольку каким бы упорным не был Ху, все-таки он не был 
абсолютно лишен способности к изменениям. 

Первым огромным потрясением, которое ему пришлось пережить, было известие о смерти 

отца — вероятно, от рук «народного суда», — которое пришло через несколько месяцев по-
сле его прибытия в Гонконг. Ху испытал те же самые чувства, что и в тот раз, когда услышал 
о первом тюремном заключении отца, но на этот раз они были несказанно сильнее. Ху пред-
ставлялись те же картины бесчинствующей толпы, он испытывал те же чувства вины и ответ-
ственности  и  был  еще  больше,  чем  прежде,  озабочен  сыновней  непочтительностью:  «Я 
ужасно  жалел,  что  не  смог  быть  там…  Согласно  древней  китайской  традиции,  в  момент 
смерти отца сын должен быть рядом. Это составляющая почтительного отношения к родите-
лям». Еще до того, как Ху получил эту весть, он был удручен тем, что ему никак не удавалось 
найти  антикоммунистическую  группу,  с  которой  он  мог  бы  сотрудничать,  беспечным  отно-
шением населения Гонконга к коммунистическому Китаю и своей зависимостью от друзей, 
которые оказывали ему поддержку. Состояние удрученности переросло в депрессию, и в те-
чение нескольких недель Ху жил безо всякой надежды на будущее. 

Затем  несколько  статей,  которые  он  написал  для  гонконгских  периодических  изданий, 

привлекли внимание руководителей недавно сформированной молодежной группы «третьей 
силы», и те предложили ему присоединиться к ним. Вскоре он уже  играл ключевую роль в 
деятельности этой группы, получая истинное удовольствие от жизни и общения, и со своей 
стороны, поддерживая объединявшее группу чувство энтузиазма. Организация стала пользо-

ваться большей известностью и начала получать субсидии из Америки; однако, от внимания 
Ху не ускользнуло, что атмосфера сотрудничества сменилась интригами и борьбой за власть. 
Вскоре  между  ним  и  другими  лидерами  организации  вспыхнул  конфликт  из-за  увольнения 
ряда коллег, и Ху решил, что у него нет другого выхода, кроме как оставить свой пост. Разо-
чарованный и отчаявшийся, он был до глубины души возмущен действиями своих противни-
ков; но в некоторой степени винил себя в произошедшем: «Я уходил оттуда с чувством, что 
это я потерпел неудачу… Я был расстроен и разочарован, и я окончательно ожесточился». 

Спустя некоторое время та же самая история повторилась еще раз: активное участие в но-

вой антикоммунистической издательской организации, серьезный межличностный конфликт, 
и,  как  результат,  уход  из  группы.  Во  втором  эпизоде  проявился  панический  страх,  охваты-
вавший Ху, когда возникала угроза, что другой лидер может «подмять его под себя». «Хотя он 
никогда  не  получит  власть  надо  мной,  мне  была  ненавистна  уже  сама  мысль  о  том,  что  он 
вынашивает  такие  планы…  Я  не  мог  сосредоточиться  ни  на  чем  другом…  Все  мои  мысли 
были  о  том,  как  противостоять  его  претензиям  на  власть».  В  каком-то  моменте  этого  кон-
фликта Ху начал осознавать степень своей возбудимости, и прокомментировал своему близ-
кому другу (нашему переводчику), что с ним, вероятно, было что-то не так, и , возможно, ему 
была нужна женщина. (Впрочем, позже Ху рассказал мне, что никогда не вступал в сексуаль-
ные отношения, так как боялся, что «стоило мне отдаться этому, и я мог потерять контроль 
над собой» — заявление, которое отражает страх перед собственными агрессивными побуж-
дениями и эмоциональной привязанностью, а также отвращение к любому всепоглощающе-
му переживанию). По словам переводчика, другие участники издательской группы считали, 
что  соперник  Ху  действительно  попытался  установить  свою  власть  над  всеми  остальными 
сотрудниками; но при этом они полагали, что Ху излишне чувствительно и импульсивно реа-
гировал на подковерные игры, и что он сохранил свойственную коммунистам манеру в каж-
дой ситуации видеть признаки борьбы за власть. 

После  каждого  подобного  эпизода  Ху  окунался  в  спокойную  сельскую  жизнь  —  долгие 

прогулки, купание и уединенные раздумья над сложившимся положением  — привычка, вы-
работанная им еще в подростковом возрасте. Когда он успокаивался, а состояние напряжения 
ослабевало, то соглашался с суждениями других, причем даже с теми, которые касались его 
характера. Ху понял, что, сам того не желая, благоприятствовал отношениям по типу комму-
нистической организации в обеих группах, где он работал, и решил «искоренить в себе этот 
пережиток  коммунистического  типа  мышления».  Кроме  того,  он  пересмотрел  свои  взгляды 
на человеческий характер. «Я всегда считал, что люди могут бороться за свои идеалы и при-
носить в жертву абсолютно все, когда их притесняют … Я начал понимать, что мои друзья 
говорили мне правду — жажда власти заложена в человеческой природе, и тот, кто этого не 
понимает, может столкнуться с серьезными проблемами». 

По примеру многих других китайских интеллектуалов, бежавших в Гонконг, он начал тя-

готеть к христианству  — в силу доступности этой религии и потребности в ней самого Ху. 
Новую идеологию для него открыл по-отечески добрый наставник, на этот раз наставником 
была женщина: американская миссионерка-лютеранка средних лет, она долгое время прора-
ботала  в  провинции  недалеко  от  его  дома  и  говорила  с  Ху  на  диалекте,  напомнившем  ему 
детство.  Помимо  географических  и  эмоциональных  связей,  имеющих  для  китайцев  очень 
большое значение, не последнюю роль сыграла ее привязанность к неофиту. «Когда я шел на 
встречу  с  ней,  у  меня  было  ощущение,  что  ее  забота  нужна  мне  как  воздух.  Возможно,  вы 
скажете, что она питала ко мне материнские чувства». Ху понимал, что она и ее коллеги были 
из той  уникальной породы  людей,  так  редко ему  в  жизни  встречавшихся, которые  «заботи-
лись о благополучии людей как таковых, и не рассчитывали получить что-либо взамен». 

К тому же, Ху обнаружил, что среди участников этой группы царил дух смирения и ком-

промиссов;  он  посчитал,  что  этот  дух  был  христианским  вкладом  в  становление  западной 
демократии, и пожелал перенять его, сознавая, что именно этого так не хватает его характеру. 
«Прежде я придерживался той позиции, что, когда я считал себя правым, я должен был жест-
ко отстаивать свои взгляды, не отступая и не идя на компромиссы… В прошлом такая убеж-

денность принесла мне немало страданий». Подобную бескомпромиссность он объясняет ки-
тайской  традицией:  «Раньше  в  китайском  обществе  слово 

компромисс

  носило  негативный 

оттенок». Хотя эта точка зрения противоречила его же культурному наследию (на самом деле, 
в конфуцианстве особо подчеркивается умение найти компромиссное решение) и, возможно, 
была до наивности некритична к лютеранскому христианству (где бескомпромиссная чистота 
веры считается величайшей добродетелью), она казалась Ху достоверной в свете собственно-
го опыта. 

Ничуть не менее значимым для Ху был момент, когда он открыл, что христианская трак-

товка  понятий  вины  и  греха  предлагает  очень  содержательные  объяснения  всем  бедам  и 
невзгодам, которые ему пришлось пережить, а также указывает, как справиться со своим гне-
вом: 

 
(*Цитата*) 
Когда я жил в Китае, то находился под влиянием конфуцианского  учения с его идеями о 

том, что человек по своей природе добр, и что люди могут творить добро, стоит им только 
захотеть… Я не мог сопоставить это убеждение с теми многочисленными пороками, которые 
я наблюдал в гоминдане, у коммунистов, в организациях беженцев в Гонконге… Я совершен-
но запутался, меня терзало чувство ненависти к отдельным людям… Но, прочитав Писание, 
я  узнал,  что  зло  сидит  в  каждом  человеке,  в  том  числе  во  мне  самом,  и  что  единственный 
способ избавиться от этого зла — простить его. 

(*Конец цитаты*) 
 
Хотя Ху не без труда удалось изжить из себя враждебные установки, связь с лютеранами, 

по-видимому,  соответствовала  его  потребностям.  Чтобы  Ху  мог  оставаться  рядом  с  ними, 
лютеране предложили ему место секретаря и переводчика. Это произошло как раз во время 
наших интервью; прожив с лютеранами несколько месяцев, Ху приобрел в их кругу опреде-
ленный  авторитет,  и  стал  значительно  более  спокойным  и  уверенным,  по  сравнению  с  тем, 
каким я видел его раньше. Он рассказывал, что ведет «спокойную, размеренную жизнь» и все 
больше увлекается христианским учением. 

В это же самое время (спустя шесть лет после «исправления мышления») Ху обсуждал со 

мной дела давно минувших дней, связанные с бегством от коммунизма, и сохранившиеся у 
него устрашающие образы коммунистических функционеров. Его по-прежнему мучили ноч-
ные кошмары, хотя уже не так часто как раньше, когда он только приехал в Гонконг. В этих 
страшных снах Ху убегал от коммунистических функционеров, сопротивлялся поимке, и да-
же стрелял и убивал преследователей; иногда ему снилось, что его преследуют как преступ-
ника, иногда ему помогали верные друзья, но ему ни разу не удалась скрыться от преследова-
телей. Функционер появлялся перед Ху в обличии всемогущего призрака, от которого он не 
мог оторвать глаз. 

 
(*Цитата*) 
…огромный  внушающий  ужас  монстр,  чье  лицо  и  туловище  я  не  мог  отчетливо  разгля-

деть. Судя по всему, это был не человек во плоти… Мне удалось увидеть только униформу, 
какую носили коммунисты… Как будто бы ничто не принуждало меня смотреть на него, но я 
не мог оторвать от него взгляда. Я не хотел, но был вынужден… Я был настолько испуган, 
что отвернуться было выше моих сил. 

(*Конец цитаты*) 
 
Ху провел субъективный анализ причин эффективности работы функционеров. Используя 

механистические образы, он пришел к тому же выводу, что и другие исследователи, изучав-
шие проблему коммунистических функционеров. 

 
(*Цитата*) 

Коммунистический  функционер  —  это  не  человек,  а  скорее  инструмент.  Все  его  знания, 

способности, эмоции, каждая часть его тела используются в работе как комплектующие этого 
инструмента. Вот почему он не испытывает по отношению к вам ни настоящих эмоций, ни 
чувств.  Вот  почему  он  столь  ужасен…  В  работе  коммунистический  функционер  действует 
эффективнее, чем обычный человек, потому что там, где обычный человек бросит работу и 
скажет, что сделал все, что мог, коммунистический функционер будет настойчиво двигаться 
вперед  и  не  остановится,  пока  не  выполнит  задание.  Он  всегда  отвечает  за  то,  что  сделал, 
ведь за ним стоит тщательно продуманная система, так что его могут счесть ответственным 
за то, что он сделал десять лет назад. Он должен все многократно перепроверить, поскольку, 
когда он закончит работу и сдаст ее, пути к отступлению уже не будет. Он работает не ради 
себя, а во славу Партии

4

. 

(*Конец цитаты*) 
 
Ху все еще терзался мучительным чувством вины из-за ужасных тайн, которые он скрывал 

от коммунистов: 

 
(*Цитата*) 
Я испытываю чувство вины — не перед собственной совестью — а потому что я был по-

священ в эти секреты, одновременно будучи одним из них… Когда я решил уехать из Китая, 
я не рассказывал им, что был студентом Университета Северного Китая, или что я был в ря-
дах Революционной Народной Армии. Если бы я рассказал им об этом, они не дали бы мне 
уехать… Если бы они знали, что здесь я работал против них и поймали бы меня, рассчиты-
вать на снисхождение мне бы не пришлось… Это то же самое, как, будучи членом подполь-
ной банды, вдруг счесть это занятие недостойным и уехать. Страх, что банду схватят, и вас 
вместе с ними, надолго останется в вашей душе. 

(*Конец цитаты*) 
 
Ху рассказал мне о чувстве беззащитности перед лицом коммунистического режима, и яс-

но дал понять, что пережитый контроль над ним был самым совершенным и самым пугаю-
щим в его жизни. Когда Ху сравнивал коммунистический диктат с другими случаями деспо-
тизма, с которыми ему приходилось сталкиваться прежде, даже пресловутая бабушка начина-
ла казаться менее угрожающей: «Она могла заставить меня делать то, чего я не хотел делать, 
но она не могла заставить меня говорить, что это хорошо».  Также воспринимался и гомин-
дан: 

 
(*Цитата*) 
Националистическая  партия  могла  надоесть  мне,  вызвать  у  меня  отвращение,  горечь  и 

злость по отношению к ее членам — но даже когда гоминдановцы меня арестовали, и я ду-
мал,  что  пришел  конец,  меня  это  не  испугало.  А  вот  коммунистам  удалось  по-настоящему 
меня  запугать.  Я  не  знаю,  как  от  них  защититься.  Если  я  встречусь  с  коммунистическим 
функционером, он сможет сделать все, что захочет, а я не смогу сделать ничего. 

(*Конец цитаты*) 
 
Ху начал задавать мне вопросы о человеческих эмоциях, самым важным из которых, веро-

ятно, был следующий: «Как такое может быть, что человек ненавидит — непримиримо нена-
видит  —  но  при  этом  поклоняется  человеку  или  группе,  которая  внушает  ему  это  чувство 
ненависти?» Ху говорил о своем главном конфликте, связанном с ненавистью и покорностью, 
но его ассоциации помогали понять: он имел в виду, что до сих пор в некоторой степени чув-
ствует  себя  под  эмоциональным  и  интеллектуальным  контролем  коммунистов,  который  он 
все это время безуспешно пытался изжить из себя. Справедливость моего предположения Ху 
подтвердил вторым своим вопросом, который он демонстративно задал «о другом человеке»: 
«Почему  так  получается,  что  некоторые  люди,  подвергающиеся  гонениям  и  притеснениям