ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6159
Скачиваний: 27
коммунистов, все равно с энтузиазмом относятся к их правлению?»
Постепенно рассуждая более интроспективно, Ху высказал самую существенную озарив-
шую его догадку о взаимосвязи между своим собственным характером и коммунистическим
движением и о своем поиске самого себя:
(*Цитата*)
Сейчас я понимаю, почему коммунисты так настойчиво старались заполучить меня… Ко-
гда я во что-то верю, я полностью забываю о самом себе, с головой окунаясь в это дело.
Именно по этой причине я проявлял такое невероятное упорство, когда отстаивал свое мне-
ние, противоречившее позиции коммунистов. Поскольку эта черта одно из неотъемлемых ка-
честв каждого функционера — быть непреклонным и забыть о собственном Я, то коммуни-
сты знали, что я мог бы стать превосходным функционером… Раньше я гордился этим своим
качеством. Но сейчас я понимаю, что если бы я оберегал свои интересы, свою индивидуаль-
ность, у меня было бы меньше общего с коммунистами… Я жил бы более гармоничной жиз-
нью, а не бросался бы из одной крайности в другую.
(*Конец цитаты*)
Ху начал отдавать себе отчет в собственном тоталитаризме и осознавать его родство с
коммунизмом, а также его полезность в ситуации, когда необходимо сохранить собственную
идентичность под прессингом коммунистического режима. Уже сам факт такого осознания
означал, что Ху пробил брешь в своем тоталитаризме, начав идентифицировать себя с запад-
ным протестантским индивидуализмом. Свою героическую внешнюю активность он (по
крайней мере, на время) променял на интроспекцию, а лидерство — на послушничество.
Возможно, это было всего лишь очередное затишье в бурной эмоциональной жизни Ху, но
не исключено, что все-таки и нечто большее. Я не удивился, когда во время одного из моих
визитов в Гонконг, куда я приехал несколько лет спустя, Ху сказал мне о своем недовольстве
лютеранством и лютеранами (хотя уже был крещен) и заявил, что он уже не находит отдуши-
ны в религии и что большинство миссионеров нельзя назвать «истинно религиозными людь-
ми». Кроме того, их не слишком активную поддержку в получении им американской визы Ху
объяснил тем, что не собирается продолжать карьеру религиозного деятеля. Какова бы ни
была доля правды в последнем умозаключении, критическая позиция Ху была частью его
прежнего паттерна, отражением все еще живущего в нем тоталитариста, вечно ищущего, но
не находящего свой идеал искренности. С другой стороны, между ним и миссионерами не
произошло громкого, окончательного разрыва, и теперь, по истечении восьми лет, он все еще
жил и работал среди них. Как всегда, Ху поставил себя в жесткие дисциплинарные рамки, но
дело, которым он занимался, со временем стало обслуживать его собственные интересы: он
вставал в шесть утра, чтобы заниматься английским и математикой для подготовки к возмож-
ной перспективе продолжить образование в Америке. К тому же, он уже не был одинок,
встретив девушку, на которой собирался жениться и которую хотел взять с собой в Америку.
Не могу сказать, каким будет исход личной борьбы Ху, но я точно знаю, что в присущей
ему гипертрофированной манере он прожил и описал мне большинство главных эмоцио-
нальных дилемм, стоявших перед китайскими интеллектуалами его поколения. (301:)
Глава 16. Старшее поколение: Роберт Чао
Хотя история жизни Ху, действительно, проливает свет на суть «исправления мышления»
интеллектуалов и на обстановку, в которой они формировались как личности, все-таки она не
может считаться исчерпывающей. Другие представители этого социального слоя обладали
иными структурами идентичности, и, следовательно, по-другому отреагировали на «исправ-
ление». Некоторые из этих отличий — как мы увидим, проследив истории жизни троих
наших героев, — обусловлены индивидуальными чертами личности, тогда как другие детер-
минированы групповыми тенденциями.
Огромное значение имеет возраст, в котором человек подвергся «исправлению»: опыт
пребывания в революционном университете в сорок пять и в двадцать лет оставлял в душах
людей разные следы. Следующая история жизни, судьба зрелого интеллектуала, полна со-
вершенно иных эмоциональных оттенков, нежели жизнеописание мистера Ху.
Роберт Чао уже почти двадцать лет занимал чиновничий пост при гоминдане, когда вскоре
после захвата власти коммунистами ему поступило «приглашение» (в сущности, приказ)
пройти обучение в стенах революционного университета, организованного специально для
приверженцев прежнего режима. Когда спустя три года я встретился с ним в Гонконге (нас
познакомил один наш общий знакомый), Чао работал переводчиком в западной торгово-
промышленной фирме. Коренастый, розовощекий мужчина, в течение нескольких лет обу-
чавшийся в Америке, он бегло говорил по-английски, очень четко произнося все слова.
Впрочем, вскоре у меня возникло впечатление, что общение со мной пробуждает в нем
смешанные чувства. Чао был подчеркнуто учтив (слишком учтив даже для китайца), кроме
того, он избегал смотреть мне в глаза. В его сдержанной манере говорить угадывался страх,
как будто стоит ему расслабиться, как железный самоконтроль даст трещину, через которую
вырвутся наружу все тревожащие его чувства. Такое нередко случалось во время наших ин-
тервью: после осторожных банальностей и разрозненных упоминаний об общих принципах,
говоря о которых, Чао ощущал твердую почву под ногами, он как будто вспыхивал, быстро и
мощно, и в эти минуты мне открывалась вся боль и отчаяние, которые переживал этот чело-
век. Наши сессии не становились для него легче по мере продвижения работы, вот почему
мы провели вместе только девять часов — этого времени хватило лишь на то, чтобы обсудить
основные вехи его опыта.
Первое воспоминание мистера Чао, выросшего в сельской местности провинции Хунань
на заре двадцатого века, связано с непостижимым, сверхъестественным страхом, от которого
он не оправился до сих пор:
(*Цитата*)
Это было в канун нового года… Мне было года четыре… Тетка по материнской линии
взяла меня в храм бога-хранителя города. Перед храмом, под деревянным сводом стояли две
глиняные фигуры. Это был мужчина, седлавший коня… Я испугался — безумно испугался
— мне даже стало дурно, ведь он смотрел на меня и как будто мне улыбался… После этого я
проболел несколько недель. Меня одолел серьезный недуг, и ничто не помогало — никакие
лекарства не могли меня исцелить до тех пор, пока мои родственники не предложили позвать
даосского священника, чтобы он произнес надо мной свои заклинания. Это и вправду возы-
мело целительный эффект… Я вообще был суеверен — и позднее читал множество суевер-
ных книг. Это был совершенно иной мир, не тот в котором я существую сейчас… Все это так
пугающе. Я до сих пор страшусь этого… Суеверие живо во мне даже сейчас.
(*Конец цитаты*)
Единственный ребенок в семье мелких землевладельцев, Чао еще был младенцем, когда
умер его отец. Впоследствии мальчик часто слышал про приключения своего отца, который,
еще при правлении династии Цин занимал пост местного чиновника, — это было время раз-
гула бандитизма, социальных и природных катаклизмов. Чао и его мать жили с разными род-
ственниками, но никто иной, как она — малообразованная, зато вполне здравомыслящая и
умная деревенская женщина — взяла на себя роль обоих родителей, и посвятила всю жизнь
тому, чтобы обеспечить достойное будущее своему мальчику. О любимой матери и жертве,
которую она принесла ради него, Чао отзывался очень горячо:
(*Цитата*)
Она была очень любящей женщиной. Рано осталась вдовой, а я был ее единственным ре-
бенком, поэтому она так дорожила мной… В Китае единственный сын непременно будет
очень избалован… Она была великодушной и щедрой — очень отзывчивой и современной
для своего возраста. Она была прогрессивной и верила в перемены… Моя мать была чрезвы-
чайно проницательна и понимала, как важно получить образование… Она принесла себя в
жертву ради того, чтобы я мог получить полноценное образование… которое при обычных
обстоятельствах было недоступно для представителя нашего сословия.
(*Конец цитаты*)
Мать и сын объединились, чтобы совместными усилиями преодолеть материальные и со-
циальные трудности, и в результате Чао смог получить образование, которое включало изу-
чение работ китайских классиков под руководством опытного педагога, обучение в лучших в
районе младшей и средней школах, а впоследствии — университетский диплом и последи-
пломное образование за границей.
В детстве Чао почти все время проводил дома с матерью, у него практически не было дру-
зей, и его основным и любимым занятием была учеба. Мальчик отличался настойчивостью и
упорством, и превосходные оценки позволяли ему переходить из хороших школ в еще луч-
шие. Мать переезжала вместе с ним, сначала в большой провинциальный город, где Чао по-
сещал среднюю школу, а потом и в Пекин, в университете которого он продолжил свое обра-
зование. Чтобы выручить деньги на жизнь в столице, мать продала небольшой участок земли,
принадлежавший их семье.
Они сообща планировали будущее Чао, досконально просчитывая, как наиболее эффек-
тивно использовать имеющиеся ресурсы, как лучше всего поступить, чтобы достичь успеха.
В первые годы его жизни мать вносила посильный вклад в образование сына, делясь с ним
своими знаниями, обучая читать и писать, рассказывая ему исторические анекдоты, легенды
и любовные истории, которые были частью культурного наследия, доставшегося ей от пред-
ков. Когда Чао пошел в школу-интернат, а предметы, которые он изучал, оказались вне сферы
ее интеллектуальной компетентности, мать стала видеться с ним только по выходным. Их
усилия были вознаграждены: Чао получил правительственную стипендию, которая позволи-
ла ему закончить обучение в китайском университете, а после получения диплома — про-
должать образование в Соединенных Штатах при финансовой поддержке репарационного
фонда Боксера.
После прибытия в Америку Чао (отныне Роберт) впервые столкнулся с трудностями, как
внешнего, так и внутреннего характера. Он очень сильно переживал из-за своего социального
статуса, и крайне болезненно воспринимал любые проявления неуважения, особенно, если в
них угадывались намеки на расовую дискриминацию. Даже во время наших интервью ему
было чрезвычайно сложно примириться с чувствами, которые обуревали его, когда он гово-
рил о проблемах, возникавших в тот период:
(*Цитата*)
Мне кажется, американцев можно понять, ведь я своими глазами видел, какая расовая си-
туация сложилась в Америке… Там так велика доля негритянского населения, столько при-
езжих из Восточной Европы… И к тому же, я был необычайно самолюбив — я не собирался
там ассимилироваться… У меня ничего не было ни с одной студенткой — и в известном
смысле, это даже сбивало с толку — но мне всегда не доставало мужества. Поскольку я чув-
ствовал, что американцы смотрят на китайцев свысока, я был слишком горд, чтобы идти на
сближение.
(*Конец цитаты*)
Как и большинство китайцев, приехавших на Запад, Чао обнаружил, что круг его друзей
ограничивался китайскими студентами или представителями других национальных мень-
шинств: «У меня появились американские друзья, но, как я вскоре узнал, большинство из них
были евреями. Они дружили со мной из чувства сострадания». Только когда мы уже доста-
точно долго обсуждали этот вопрос, Чао позволил выплеснуться накопившейся враждебно-
сти, и даже тогда сдержал себя на середине этой кратковременной вспышки гнева:
(*Цитата*)
По-моему, у американцев комплекс превосходства. Они как-то узко мыслят и совершенно
не интересуются, что за люди обитают в других странах, и чем они живут… Разумеется, как
обычный человек, я не мог до конца избавиться от чувства обиды… Но, с другой стороны, за
все время моего пребывания в Америке я ни разу не подвергался открытым нападкам. Я чув-
ствовал, что американцы скорее относятся ко мне равнодушно, нежели проявляют дискрими-
нацию. Что же касается тех, кто относился к китайцам с подчеркнутым интересом, то они,
как правило, вели себя слишком покровительственно и как-то натянуто.
(*Конец цитаты*)
Кроме того, Чао никак не мог решить, каким наукам отдать предпочтение — он метался от
журналистики к истории, начал обучение в одном из крупных университетов на среднем за-
паде, потом посчитал, что «его жизнь была слишком уединенной», и перевелся в другой. В
конце концов, Чао провел в Америке только четыре года из пяти, на которые была рассчитана
его программа обучения. Он привез с собой в Китай невесту, американку китайского проис-
хождения, а вместе с ней — окрыленность американской уверенностью в себе и в своих си-
лах: «Я заметил, что, когда американцы что-то предпринимают, они убеждены, что в этом их
предназначение».
Следующие двадцать лет жизни на родине Чао описывает как «грустную историю — ис-
торию разочарований». Поработав в различных правительственных учреждениях в качестве
администратора, журналиста и дипломата, время от времени ненадолго вступая на препода-
вательскую стезю — за многие из этих занятий он брался в смутное военное время — Чао
постоянно чувствовал разочарование, и, с его точки зрения, оставался недооцененным.
Порой он обвинял самого себя:
(*Цитата*)
Проблема в том, что я никак не мог выбрать свой путь. Если бы я остался работать в обла-
сти международных отношений, то мог бы подняться по служебной лестнице и получить
должность посла… У меня были высокопоставленные друзья, но я никогда не был привер-
женцем какой-то определенной фракции или чьим-либо доверенным лицом. Мне часто по-
ступали предложения о работе, принять которые я считал ниже собственного достоинства.
(*Конец цитаты*)
Временами Чао жаловался на неблагодарность друзей и политических деятелей:
(*Цитата*)
Я знал абсолютно всех членов китайского правительства — начиная с генералов, многие
были моими близкими друзьями. Но хотя я часто их выручал, они ни разу не оказали мне по-
мощи… Сотрудники министерства иностранных дел нередко не хотели брать в качестве под-
чиненных людей, чей уровень квалификации превышал их собственный.
(*Конец цитаты*)
Чао всегда очень критично высказывался о той самой правительственной структуре, ча-
стью которой он являлся. «Если у вас не было денежных сбережений, вы не могли быть уве-
рены в завтрашнем дне… Каждый был сам за себя».
Таким образом, к моменту смены режимов он не испытывал ни симпатии к победоносным
коммунистам, ни лояльности к побежденным националистам:
(*Цитата*)
Я ничего не знал о китайском коммунизме, но, судя по рассказам русских, с которыми я
сталкивался во время войны, русский коммунизм был мне мало симпатичен, так как я считал,
что он не дает людям свободы. Но, с другой стороны, я не чувствовал себя обязанным пус-
каться в бегство вместе с националистами. Они уходили в никуда, и мы не думали, что им по
силам удержать Тайвань.
(*Конец цитаты*)
Когда Чао отправили в революционный университет для прохождения «исправления
мышления», он принял это известие не без внутреннего содрогания, так как не знал, чего
ожидать, но, вместе с тем, предвкушал возможность «лучше приспособиться» к коммуни-
стам. Сначала он пытался остаться эмоционально безучастным, занять практичную выжида-
тельную позицию, и судить о программе по тем материальным выгодам, которые она сулила.
Его осторожный и гибкий подход был бесконечно далек от юношеского энтузиазма, атмо-
сфера которого царила в группе Ху:
(*Цитата*)
Я оказался в этой ситуации, не зная толком, к чему она приведет. Я решил подождать ре-
зультатов… Мы посчитали, что если они будут совпадать с нашими интересами, то исход
программы можно будет считать успешным. Если бы меня назначили на должность, которая
мне нравилась, то это был бы успешный результат. Если бы я не получил желанного назначе-
ния, то такой результат я бы рассматривал как неблагоприятный… Сначала мы обсуждали,
как лучше всего этого добиться, и пришли в выводу, что нужно… не быть слишком прогрес-
сивными, равно как и слишком реакционными… В этом не было ничего идеалистического,
мы не позволяли себе эмоциональной импульсивности. Но большинство из нас хотели за-
служить благосклонность со стороны коммунистов… Зачастую обсуждения проходили со-
вершенно бесплодно, поскольку все участники придерживались линии компартии.
(*Конец цитаты*)
Однако, когда «исправители» начали требовать от участников глубокого самоанализа, Чао
обнаружил, что даже столь острожным студентам, как те, что собрались в его группе, все
труднее придерживаться отстраненной позиции:
(*Цитата*)
Нас все время ставили в тупик, поскольку мы совершенно не представляли, как связать
воедино теорию и практику… Как использовать личный опыт в обсуждении того или иного
вопроса… Они постоянно просили нас приводить примеры. Это было очень нелегко.
(*Конец цитаты*)
По мере того, как участники стали «раскрываться», они обнаружили, что первоначальная
отчужденность постепенно переросла в настоящую увлеченность:
(*Цитата*)
Каждый из нас узнал очень многое об окружающих его людях… Все было на виду —
деньги, преступления, прошлые грехи и т.д. Мы поддерживали что-то вроде кастового духа.
(*Конец цитаты*)
Однако, Чао и его новым друзьям не удалось избежать обычной враждебности, неизбежно
возникающей внутри группы, особенно, когда отдельные ее участники явно переигрывали,
усердно демонстрируя «прогрессивный» дух:
(*Цитата*)
Несмотря на то, что мы стремились к укреплению группового единства, на практике зача-
стую происходило совсем наоборот. Членам группы абсолютно не нравилось выслушивать
критику в свой адрес, и в лице тех, кто позволял себе критические замечания, они видели
личных врагов — то есть вели себя в соответствии с буржуазной психологией. Это влекло за