Файл: Лифтон.Р.Исправ.мышл-я и псих-я тоталит.pdf

собой создание в группе негативной атмосферы… Иногда кто-нибудь из нас кривил душой и 
пытался что-нибудь утаить от других… Не разделяя, на самом деле, прогрессивных идей, он 
высказывался в партийном духе и тем самым старался произвести впечатление наиболее про-
грессивного  члена  группы.  Каждый  проявлял  определенную  активность,  но  было  вовсе  не 
обязательно демонстрировать свою исключительность… Такого участника группа неминуемо 
подвергала остракизму… Даже коммунисты не поддерживали такого поведения. 

(*Конец цитаты*) 
 
Обсуждая проблему вины, студенты не оставляли попыток предпринимать соответствую-

щие шаги: 

 
(*Цитата*) 
Считалось доказанным, что каждый представитель прежнего общества — это плохой че-

ловек — виновный во всех мыслимых преступлениях — каждый, кто поддерживал контакты 
с  националистическим  режимом,  действовал  непатриотично…  Во  время  обсуждения  этой 
проблемы каждый человек пытался предстать перед другими в выгодном свете. Даже когда 
кто-то признавал за собой вину, это делалось в надежде показать окружающим, насколько он 
изменился к лучшему. 

(*Конец цитаты*) 
 
И снова Чао и его коллеги по революционному университету обнаружили, что уже не мо-

гут оставаться безучастными, поскольку полученный ими опыт делал их чрезвычайно уязви-
мыми  перед  беспощадным  чувством  вины  —  которое,  в  свою  очередь,  обеспечивало  повы-
шенную восприимчивость к воздействию «исправления мышления»: 

 
(*Цитата*) 
Я знал, что в прошлом мне доводилось совершать поступки просто так, без определенной 

цели — тогда как коммунисты заявляли, что каждый шаг человек должен совершать во имя 
идеи служения народу… Важно было решить, считаете ли вы, что действительно совершили 
в прошлом нечто недостойное… Я признал, что некоторая доля критики в мой адрес будет 
вполне  обоснована  —  в  том,  что  касается  моего  эгоизма  и  нежелания  учитывать  интересы 
масс… И когда вы излагаете свои прегрешения на листе бумаги, они кажутся вам более убе-
дительными, чем когда вы просто их произносите… Вы действительно ощущаете их как свои 
недостатки… Мы все попались на удочку этой фразы — «служение народу». Мы не нашлись, 
как на нее ответить. 

(*Конец цитаты*) 
 
Такое принятие проложило путь и значительной части других коммунистических «истин»: 

«Вы начинаете верить в значительную часть пропагандируемых ими идей… и все мы пове-
рили, что коммунисты лучше националистов». 

Но когда в разговоре со мной Чао резюмировал влияние «исправления мышления», он из-

ложил  две  альтернативные,  практически  противоречащие  друг  другу  точки  зрения.  Первая 
носила  подчеркнуто  негативный  характер  и  основывалась  на  отстраненном  и  потребитель-
ском суждении: коммунисты не выполнили обещания предоставить хорошую работу, и сле-
довательно «исправление» не удалось: 

 
(*Цитата*) 
По окончании программы «исправления мышления» они предложили нам должности мел-

ких клерков в сельскохозяйственных районах… Идеологическая обработка не дала ожидае-
мых результатов, так как нам совершенно не хотелось работать на этих должностях. Мы ста-
ли более реакционно настроены… Сейчас я отношусь к коммунистам более критично. С ни-
ми мы были лишены личной свободы, свободы хранить молчание… Это лжецы, я им не ве-

рю. 

(*Конец цитаты*) 
 
Вторая точка зрения состояла из сдержанных похвал и строилась на осознании личной вы-

годы, которую Чао извлек из участия в «исправлении мышления». 

 
(*Цитата*) 
Коммунистическая идеологическая обработка, если разобраться, должна была повлечь за 

собой ряд последствий. Не все они были негативными… Человек, подвергшийся такой обра-
ботке, всегда будет мыслить иначе, чем тот, у кого не было подобного опыта, — по крайней 
мере,  в  некоторых  аспектах.  Например,  возможно,  прежде  я  несколько  высокомерно  обра-
щался с прислугой, но теперь я никогда не позволю себе обращаться с ними так, как это де-
лают некоторые жители Гонконга. Я думаю, что внимание, которое коммунисты уделяют тру-
ду, и уважительное отношение к нему, — очень неплохая идея… Лично со мной произошла 
поразительная метаморфоза. Прежде у меня были те же самые амбиции, что и у других … Я 
был эгоцентриком… Но теперь я отчетливо понимаю, что отдельный человек сам по себе не 
имеет никакого значения. 

(*Конец цитаты*) 
 
Чао пытался разрешить эту дилемму, абстрагировавшись от обеих точек зрения и отстра-

нившись от личностной вовлеченности в происходящее: 

 
(*Цитата*) 
Окружающие меня не понимают. Когда они выискивают повод для ссоры, я не реагирую 

— даже если они меня изрядно достают. Все дело в том, через что я прошел. Я выше обыч-
ных человеческих эмоций. 

(*Конец цитаты*) 
 
Однако, обстоятельства отбытия мистера Чао из коммунистического Китая недвусмыслен-

но свидетельствуют о том, что все-таки простые человеческие эмоции были ему отнюдь не 
чужды: он сбежал с иностранкой из Европы, которая ехала в Гонконг. После прибытия их от-
ношения  расстроились,  и  как  раз  в  это  время  путешествовать  между  Китаем  и  Гонконгом 
стало достаточно затруднительно. Чао понял, что стоит ему вернуться в Китай, как он плани-
ровал перед отъездом (там  у него оставались жена, мать и дети), и ему больше не предста-
вится шанс  уехать, а на родине к нему будут относиться с подозрением. Окончательное ре-
шение остаться не имело под собой никакой идеологической подоплеки: 

 
(*Цитата*) 
Я уехал только из-за этой женщины. Если бы я был  уверен, что смогу беспрепятственно 

въезжать  в  страну  и  выезжать  из  нее,  я  бы  вернулся.  Я  не  отличался  особой  решительно-
стью… Я мог бы быть им очень полезен [коммунистам] — стать одним из их пропагандистов 
в министерстве иностранных дел или кем-нибудь в этом роде. 

(*Конец цитаты*) 
 
В  такие  моменты,  когда  Чао  погружался  в  размышления,  в  его  словах  прослеживались 

элементы даосского или буддистского мировоззрения, со свойственной им беспредметностью 
и отсутствием сущностных суждений. Такая позиция обнаружилась в одном из ответов Чао 
на стимул из Теста Тематической Апперцепции (ТАТ), когда я показал ему пустую карточку и 
попросил составить рассказ:

1 

 
(*Цитата*) 
Все, что я вижу на этом листе, — это слепящая белизна. Но стоит мне попристальнее при-

смотреться,  и  я  представляю  себе  вещи,  наполняющие  человеческую  жизнь  на  протяжении 
многих лет. Все они — события на жизненном пути. Когда человек приходит в этот мир, то 
сам подобен белому листу. На нем нет никаких образов, ничего не начертано. Уже очень ско-
ро, как только он соприкасается с миром, он становится обладателем собственной судьбы и 
может начертать на листе множество всевозможных рисунков — одни из которых будут весе-
лыми, а другие грустными, одни станут увековечивать победы, а другие — хранить память о 
поражениях,  одни  останутся  на  нем  навсегда,  а  другие  будут  недолговечны.  По-видимому, 
именно так и случилось со мной. Я прошел все эти стадии, но в минуты самодовольства мне 
казалось, что все это исчезает, и я снова превращаюсь в белый лист, лишенный образов, цве-
та, эмоций. 

(*Конец цитаты*) 
 
Это пассивное смирение — действительно, охватившее Чао — не помешало ему проявить 

себя с более деятельной стороны. К поиску работы в Гонконге он приступил с незаурядной 
изобретательностью и энергией, для  этого организовав переезд сюда из коммунистического 
Китая своей жены и детей, а затем воспользовавшись своими западными контактами, чтобы 
получить работу в Англии и найти там подходящее жилье для своей семьи. Там Чао продол-
жит, скорее всего, умело вести дела, даже без ясной цели. 

История его жизни (даже в большей степени, чем биография Ху) знаменует тот огромный 

эмоциональный  путь,  который  пришлось  проделать  многим  представителям  его  поколения, 
чтобы  перебраться  из  «старинного  Китая»  их  юности  в  ситуацию  коммунистического  «ис-
правления»,  заставшей  их  в  зрелом  возрасте.  Принимая  во  внимание,  какие  личностные, 
культурные и политические преграды стояли на их пути, достигнутые этими интеллектуала-
ми  успехи  представляются  особенно  впечатляющими;  но  платой  за  каждое  из  достижений 
было все усиливающееся ощущение аномии (состояния отчуждения)  — сопровождающееся 
глубокими личностными и социальными нарушениями и разрывами связей. 

Самыми ранними идентичностями Чао (самыми ранними и в истории культуры, к которой 

он принадлежал, и в его собственной биографии) были идентичности напуганного деревен-
ского мистика и «маменькиного сынка». Первая из них, которую составляли благоговейный 
страх  перед  сверхъестественным  и  воображаемое  богатство,  служила  для  Чао  связующим 
звеном с поколениями его земляков. Она сформировала базальную идентичность, на фунда-
менте которой впоследствии была «надстроена» другая, более житейская идентичность, и это 
обстоятельство  сыграло  не  последнюю  роль в  том,  что  он никогда не  мог  чувствовать  себя 
как  дома  в  современном,  урбанистическом  мире.  Многие  китайские  интеллектуалы  (в  том 
числе и Ху) тоже несли в себе аналогичные элементы мистицизма, пусть даже подавляемого 
под влиянием конфуцианских и западных учений; но влияние деревенского Я в личности Чао 
было так велико, что мистицизм стал для него и убежищем, и помехой. 

Взаимоотношения, которые установились у Чао с матерью, обеспечивали ему нечто вроде 

«транспортерной» идентичности, и позволяли ему, оставаясь почтительным сыном, в то же 
время, вырваться за рамки модели поведения «маменькиного сынка». Для поколения, к кото-
рому принадлежал Чао, подобное не было редкостью, особенно среди выходцев из небогатых 
слоев общества, поскольку родители  — чтившие традиции, но способные представить себе 
современное будущее  — старались помочь своим детям совершить этот колоссальный эмо-
циональный  рывок;  причем,  зона  распространения  этого  феномена  не  ограничивалась  рам-
ками китайского общества. В случае с Чао, значительная часть конфликта осталась за преде-
лами того, что он пожелал раскрыть. Чао рассказал мне о своей зависимости от матери в ран-
ний период жизни, а также о переполнявшем его чувстве благодарности и личного долга; но, 
судя по некоторым результатам его тестирования (по тому, как он описывал серьезные разно-
гласия между матерями и сыновьями), он изо всех сил боролся, стараясь освободиться от ее 
контроля, а также от чувств вины и негодования, сопровождавших эту борьбу. И, тем не ме-
нее, благодаря этому альянсу между матерью и сыном, основанному на любви и честолюбии, 
деревенский мальчик из старого Китая приобщился к образовательным сферам, которые пре-

вратили его в утонченного (даже сдержанного) современного китайца. 

Чао с головой окунулся в собственную идеологию социальных достижений и признания, 

держась  в  стороне  от  широкомасштабных  идеологических  движений.  Хотя  формирование 
идентичности  эмоционально  отстраненного  карьериста  было  закономерным  продолжением 
его взаимоотношений с матерью, в те смутные годы тотального хаоса эта идентичность поль-
зовалась большой популярностью — будучи средством выживания в обществе, нравственные 
устои которого стремительно рушились. 

Для поколения Чао путь к социальным достижениям лежал через обучение на Западе, це-

ной которого было  усвоение норм и ценностей западного общества.  У  Чао, оказавшегося в 
США в двадцать с небольшим лет и пробывшего там достаточно долго, чтобы превратиться в 
американизированного  китайца,  наступил  бесконечный  кризис  идентичности.  Пока  Чао  не 
уехал обратно, ему  удавалось совладать с процессом адаптации и личностными изменения-
ми, необходимыми для достижения успеха в китайском обществе, хотя это давалось нелегко. 
Но почти превыше его сил был разрывающий конфликт влечения к западному миру и оттор-
жения со стороны последнего. Как и многие другие азиатские студенты, оказавшиеся на За-
паде, он чувствовал себя освобожденным и, одновременно, опороченным. Очутившись в об-
становке,  суливший  широчайший  диапазон  возможностей  самовыражения,  Чао  особенно 
остро ощутил себя человеком, чуждым западной цивилизации, человеком с Востока. Помимо 
угрозы его мужественности — мужчины-азиаты чаще всего взирают на американок с трепе-
том,  а  американки,  как  правило,  относятся  к  выходцам  из  азиатских  стран  тепло,  по-
сестрински  —  еще  большей  угрозе  со  стороны  американского  общества  подвергалось  чув-
ство независимости Чао: какая часть его Я будет поглощена танталовыми муками западного 
влияния? Исторические события, происходившие как в Америке, так и в Китае научили Чао 
дорожить  всем,  что  досталось  ему  от  западной  культуры;  люди,  подобные  Чао,  колебались 
между желаниями без всякой оглядки вестернизироваться или в защитном порядке отступить 
в  объятия китайской культуры.  Столкнувшись  с  этими проблемами  Чао,  впервые  отправив-
шийся в плаванье без поддержки матери, уже так никогда и не избавился от ощущения рас-
плывчатой идентичности, возникшего у него во время пребывания в Америке. 

Он вернулся в Китай гораздо более образованным человеком «западного образца», но при 

этом уже не был настолько уверен в том, кто он такой, и куда идет. Такой уязвимый перед ли-
цом  превратностей  судьбы,  и  постоянно  пребывающий  в  ожидании  возможных  бед,  спустя 
годы Чао превратился в возмущенного бюрократа, — еще одна идентичность, в которой его 
личностные конфликты смешались с социальными реалиями беспринципного общества. Эта 
идентичность тоже нередко встречалась среди тех китайских интеллектуалов, которые связа-
ли  свои  судьбы  с  режимом  националистов  (научная  стезя  оставалась  единственной  достой-
ной  альтернативой,  но  и  там  были  свои  серьезные  издержки).  Возмущенным  бюрократам 
были свойственны неглубокая вовлеченность в идеалы за пределами своего Я или даже пол-
ное отсутствие таковой, они отличались ворчливой подозрительность по отношению к окру-
жающим  и  глубоко  укоренившейся  ненавистью  к  самим  себе,  являющейся  неизбежным  ре-
зультатом поражения в борьбе с собственным чувством целостности. 

Вполне естественно, что Чао и многие его коллеги попытались перенести свое отстранен-

ное отношение и на «исправление мышления»; так или иначе, старшие участники программы 
с большей осторожностью относились к происходящему. Однако, такая подчеркнутая отчуж-
денность, которая, с одной стороны, помогала выжить в тех условиях, в то же время, служила 
помехой.  Эта  позиция  обеспечила  Чао  возможность  не  терять  бдительности  и  постоянно 
помнить о личной выгоде, но одновременно сделала чрезвычайно уязвимым для чувств вины 
и стыда, которые стали преследовать его после устроенных коммунистами сеансов самоана-
лиза.  Сильнее  всего  Чао  задело  публичное  разоблачение  его  отстраненного  карьеризма,  а 
больше всего впечатлила коммунистическая программа, требующая «всецело» посвятить се-
бя служению «народу». Как и в случае с доктором Винсентом, этот эмоционально отстранен-
ный человек — демонстрировавший непреклонность перед всякого рода идеологиями — об-
наружил в идеологии коммунистов немало «неотразимых» аспектов. Живший в Чао америка-

низированный китаец, хотя он и не признавался в этом вслух, тоже был очень уязвим (разве 
время  от  времени  он  не  относился  с  подчеркнутым  высокомерием  к  атрибутам  китайской 
жизни и не был так восприимчив к чуждым, «губительным» влияниям?). Вынужденный про-
тивостоять таким негативным элементам идентичности как отчуждение собственного насле-
дия, эмоциональная пассивность и бесповоротно  утерянная целостность, Чао не мог не со-
блазниться  четкостью  цели  и  строгостью  соблюдения  норм  морали,  провозглашаемыми 
идеологами «исправления мышления». 

Но мужчинам в том возрасте, в котором находился Чао, уже не так просто изменить при-

вычные  модели  эмоционального  реагирования,  и,  в  конце  концов,  критерием  его  суждений 
стал эгоизм сидевшего в нем карьериста. Для примера можно вспомнить слова Чао о том, что 
все зависит от того, какую работу ему предложат по окончании программы. Назначение на ту 
или  иную  должность  имело  большое  значение  для  каждого  студента  революционного  уни-
верситета, поскольку служило индикатором того, какое место отводят ему коммунисты в сво-
ей системе, а также создавало шаблон для новой идентичности, которую ему будет дозволено 
формировать. Поэтому своим романом с европейской женщиной Чао «убил двух зайцев сра-
зу»:  это  позволило  ему  в  психологически  сложный  момент  подтвердить  свою  мужскую  со-
стоятельность  как  азиата,  самоутвердившись  в  том  качестве,  в  котором  он  чувствовал  себя 
наиболее уязвленным; и кроме того, благодаря этому роману, уехать из Китая. Но под ударом 
оказалась  не  только  его  былая  эмоциональная  уравновешенность:  Чао  снова  почувствовал 
себя недооцененным и счел, что с ним плохо обошлись. Его отъезд, и особенно решение не 
возвращаться, свидетельствует о том, что он осознал (как и Ху), насколько коммунистический 
режим чужд его натуре. 

Вырвавшись из коммунистического мира, Чао попытался вернуться к прежней отстранен-

ности, сформировав идентичность погруженного в себя китайского  мыслителя. Изысканная 
опустошенность  человека,  многое  повидавшего  на  своем  веку,  соседствовала  в  нем  с  отго-
лосками  давнего  мистицизма  в  даосско-буддийском  понимании  преходящей  природы  мир-
ских ощущений (в точности как у отца Ху). Укротить обуревавшие Чао страсти было не так-
то просто, но таков был его идеал. Более того, он в совершенстве овладел методами персо-
нального  выживания:  из  огромного  многообразия  культур,  субкультур  и  случайных  обстоя-
тельств, в которых он оказывался волею судеб, Чао вышел, «не потеряв себя». В такой чрез-
вычайно способности к адаптации прослеживается структура его личности, личности совре-
менного человека

2

. 

Как и Ху, Чао принадлежал к одному из полюсов: такую ранимость, связанную с проис-

хождением,  степень  фрустрированности  и  отчужденности  можно  смело  назвать  исключи-
тельной.  Его  отстраненное  отношение  к  социальным  движениям  того  времени,  разумеется, 
является  полной  противоположностью  эмоциональной  вовлеченности  Ху.  И,  тем  не  менее, 
присущее Чао парадоксальное сочетание исключительной адаптивности с аномией  — соче-
тание, во многом определившее для него последствия «исправления мышления» — отражает 
еще одну чрезвычайно важную модель, характерную для Китая двадцатого века. (313:) 

Глава 17. Джордж Чен: перемена убеждений у молодежи 

Для  тех,  кто  столкнулся  с  «исправлением  мышления»  не  в  зрелом  возрасте  и  даже  не  в 

юности,  а  еще  будучи  несформировавшимся  подростком,  этот  процесс  включал  в  себя  эле-
менты как воспитания, так и перевоспитания. «Исправлению мышления» они подвергались в 
средних школах и университетах. 

Джордж Чен, наш следующий китайский испытуемый, прошел оба эти уровня: после ком-

мунистического  переворота,  который  застал  его  пятнадцатилетним  подростком,  процедуру 
«исправления» он сначала два года проходил в школе-интернате, а затем еще два года в уни-
верситете. Когда мы познакомились с Джорджем, ему уже исполнилось двадцать, но к тому 
времени он еще не прожил и года вдали от коммунистического Китая. 

Джорджа мне представил наш общий знакомый — его двоюродный брат. Хрупкий, изящ-

ный  юноша,  Джордж  обладал  качеством,  одновременно  и  слабо  уловимым,  и  сильным.  Он