ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6157
Скачиваний: 27
ликованных в молодежной газете, и, попав под влияние немногочисленной группы учащихся,
сочувствовавших коммунистам, вместе со своими одноклассниками увлеклась русскими пи-
сателями и коммунистическими программами. К моменту коммунистического переворота
Грейс как раз заканчивала среднюю школу. Хотя ей доводилось слышать истории о зверствах
коммунистов («они убивали церковных прихожан, брали все, что хотели, вели себя как мон-
стры»), девушка все же разделяла общие настроения, проникнутые симпатией и благоприят-
ными ожиданиями:
(*Цитата*)
Мы, учащиеся, утратили веру в националистов. Мы были рады, что коммунисты пришли к
власти… Мы ожидали, что вот-вот своими глазами увидим и почувствуем, что с ними нам
будет лучше. Я принадлежала к поколению молодых и поэтому жаждала перемен к лучшему.
(*Конец цитаты*)
Поначалу образцовое поведение коммунистов как будто подтверждало ожидания. Грейс и
ее друзей поразила железная дисциплина в армейских рядах («китайская пословица о том,
что «хороший человек не станет солдатом», видимо, не распространялась на бойцов комму-
нистической армии»), а также воцарившаяся атмосфера свободы.
Несколько месяцев спустя, уступив настоятельным требованиям родителей остаться дома
(на сей раз отец тоже сказал свое веское слово) из-за неопределенности политической ситуа-
ции, вместо того, чтобы поехать в Пекинский университет, где можно было бы продолжить
музыкальное образование, Грейс поступила в местный миссионерский колледж, а профили-
рующей дисциплиной выбрала журналистику. Работая в этой области, Грейс впервые столк-
нулась с жестким прессингом коммунистов, который поначалу привел ее в замешательство:
(*Цитата*)
Нам велели освещать события не с университетских позиций, а с точки зрения народа —
всегда и везде помнить о простых людях… Коммунисты вмешивались во все, что бы мы ни
организовывали, а поскольку мы никогда не брались за те проблемы, ответы на которые были
бы нам известны заранее, то оказались в замешательстве. Они «нейтрализовывали» студен-
тов, которых не хотели допускать к власти… Их не удовлетворяла фактография, они хотели,
чтобы мы печатали только строго определенные статьи. Они говорили нам: «Предназначение
прессы — образовывать людей… а не просто пересказывать им новости». Сперва мы разго-
варивали с коммунистами искренне и прямо, но потом научились общаться с ними на другом
языке.
(*Конец цитаты*)
Вскоре было торжественно объявлено начало активного политического обучения, а вместе
с тем, была запущена и программа «исправления мышления» студентов. Несмотря на ощу-
щение дискомфорта, Грейс все-таки попала под коммунистическое влияние, влияние, которое
теперь, по прошествии времени, казалось ей пагубным:
(*Цитата*)
Сначала они все делали очень аккуратно, шаг за шагом, постепенно… вы не испытываете
чувства вины [за то, что следуете линией коммунистической партии], потому что они обстоя-
тельно вам все объясняют. Вы считаете, что совершаете великое дело. Они задают вам стан-
дарт, которому вы должны следовать, и вы утверждаете, что действуете в строгом соответ-
ствии с этим стандартом… Если однажды вы им поверите, то будете им верить и впредь…
Вы как будто погрязаете в разврате… Все глубже и глубже.
(*Конец цитаты*)
Под нарастающим прессингом коммунистов Грейс стала чувствовать неутихающую трево-
гу. В качестве редактора молодежной газеты она посещала многочисленные собрания, и, как
правило, находилась в центре всех начинаний. Она стала мучительно осознавать существен-
ные ограничения личной свободы и степень осуществлявшегося властями контроля — осо-
бенно после того, как одна известная газета на три дня задержала публикацию материала о
том, что северокорейские войска вторглась на территорию Южной Кореи. Грейс стала все бо-
лее настороженно относиться к коммунистам: «Я постепенно начала понимать, что, на самом
деле, они говорили не то, что мне слышалось в их словах. Я разочаровалась в коммунистах, и
у меня осталось острое чувство неудовлетворенности». Она решила, что должна, во что бы
то ни стало, выпутаться из этой опасной ситуации, оставить занятия журналистикой и из-
брать себе иное поле деятельности.
Грейс решила воспользоваться обещанием, когда-то полученным от родителей, что, если
только она разочаруется в журналистике, то ей будет позволено вернуться к занятиям музы-
кой. Учась на втором курсе, Грейс оформила перевод в Пекин в университет Йенцин, — ве-
дущее высшее учебное заведение в Китае, где размещалось одно из американских миссио-
нерских и образовательных обществ, имевшее давние педагогические традиции
1
. Здесь, в
группе из двадцати пяти студентов-музыкантов, она продолжила занятия музыкой под руко-
водством трех профессоров, двое из которых были американцами, а третий — китайцем.
Грейс старалась изо всех сил, в результате чего диапазон ее музыкальных возможностей зна-
чительно вырос. Наиболее тесные взаимоотношения установились у нее с одним из педаго-
гов-американцев, мистером Муром, профессиональное наставничество и дружбу которого
она высоко ценила. Во время уроков они обсуждали не только музыку, но и философию, и
даже некоторые проблемы жизни в коммунистическом Китае. Общение с ним вдохновляло
девушка, и вскоре у Грейс возникла к нему «привязанность… сродни любви». Однако, когда
атмосфера стала накаляться, Грейс отметила, что на студенческих собраниях нередко звучали
обвинения в его адрес, а также в адрес других преподавателей-американцев, и посоветовала
Муру уехать из страны ради его же собственной безопасности.
Зимой 1951-52 года, чуть больше года спустя после переезда в Пекин, Грейс оказалась в
ситуации, когда ей пришлось испытать гораздо больше страданий, чем когда-либо прежде.
До этого момента ей удавалось благополучно избегать проблем, загружая себя работой, и
стараясь не препятствовать осуществлению коммунистических программ; девушку считали
многообещающим музыкантом, хотя и несколько политически «отсталой». Но теперь она
подверглась нападкам недавно назначенного и чрезвычайно «прогрессивного» китайского
инструктора по музыке, который стал оказывать на нее давление, принуждая сначала донести
на мистера Мура, а затем и публично обвинить его в «реакционности». На Грейс обрушился
поток требований и угроз, которым ей с трудом удавалось противостоять:
(*Цитата*)
Он рассказывал мне, что это великое движение, и что это мой шанс обеспечить себе бле-
стящее будущее. Он сказал, что я должна найти оплошности в словах и поступках мистера
Мура, а затем вернуться и рассказать ему о них. Он сказал, что раз я так дружна с мистером
Муром, то могу сообщить о нем важную информацию… Он сказал, что это вызов, и что если
я его приму, то могу не беспокоиться о своей безопасности… Я ответила, что не хочу делать
то, во что я не верю, и что не считаю такие меры оправданными. Я сказала, что мистер Мур
— американец, и что его нельзя назвать «прогрессивным», но кроме этого мне больше нечего
сообщить. Он сказал: «Ты не слишком сообразительна. У тебя не будет блестящего будущего,
путь даже ты будешь хорошим музыкантом…»
Несколько недель спустя я услышал, что полиция взяла под стражу повара мистера Мура,
и мой новый учитель снова наведался ко мне. Он сказал: «Повар уже признался, теперь твоя
очередь. Даю тебе три дня. В противном случае ты рискуешь отправиться в тюрьму или при-
соединиться к участникам трудового перевоспитания. Если ты признаешься, тебя ждет новая
жизнь». Я ужасно испугалась, я не знала, действительно ли повар признался, и если да, то в
чем именно. Мур объяснял мне, что я могу говорить о нем все, что угодно, потому что как
иностранец он пользуется неприкосновенностью, а вот у меня могут возникнуть проблемы. В
тот момент мне было даже не с кем посоветоваться. Я знала, что даже если я что-нибудь рас-
скажу, потом я смогу начать все с нуля, но тем самым я причиню вред Муру. Я не верила в то,
что инструктор сказал мне правду, и поэтому ничего не хотела ему говорить. Студенты были
настроены против меня, поскольку чувствовали, что я что-то недоговариваю… Две ночи под-
ряд я не сомкнула глаз. Я приняла решение ничего не говорить. В конце второго дня я сама
пришла к ним. Я сказала, что не могу признаться, тем самым, оклеветав человека…. В конце
концов, они сами признались мне, что не арестовывали повара, и что он не делал никаких
признаний, после чего меня отпустили.
(*Конец цитаты*)
Этот инцидент — хотя он и растянулся на несколько месяцев — закончился для Грейс
эмоциональным истощением.
(*Цитата*)
В тот раз у меня сдали нервы. На нервной почве у меня началась диарея. Я не могла рас-
слабиться. Мне становилось все хуже и хуже. Они относились ко мне с подозрением, а док-
тор сказал, что мой недуг носит невротический характер. Они спрашивали, из-за чего я так
нервничала. Я попросила, чтобы мне позволили провести неделю в больнице, и мне разре-
шили. Диарея прекратилась, и я вернулась к занятиям… но я знала, что победила.
Я понимала, что должна уехать. На этот раз они меня не поймали, но в следующий раз не
упустят свой шанс. Я беспокоилась о Муре. Я попросила одного из юношей-студентов прогу-
ляться со мной по университетскому городку. Если бы со мной была девушка, это выглядело
бы подозрительнее. Мы подошли к дому, где жил Мур, я услышала, как он играет на пиани-
но, и поняла, что он еще не в тюрьме. Я увидела полицейского, наблюдавшего за его домом.
По тому, как мой учитель играл вальс Шопена, я догадалась, что он расстроен. В обычном
состоянии он никогда так не играл. Мур уехал, так и не узнав, что я была там.
(*Конец цитаты*)
Не менее обескураживающее впечатление на Грейс произвели и другие события, произо-
шедшие в русле движения «исправления мышления», которое включало в себя кампании
«Против Трех» и «За честность и откровенность».
Точка зрения компартии по вопросам любви и секса, во всяком случае, какой Грейс ее себе
представляла, казалась ей «отвратительной»:
(*Цитата*)
Если у юноши просыпался интерес к кому бы то ни было, он должен был обсудить с Пар-
тией, нет ли чего-нибудь зазорного в его любви. Если после этого Партия «давала добро», то
он шел к девушке и говорил: «Так, мол, и так. Ты мне нравишься. Может быть, у нас что-
нибудь получится?» На что девушка отвечала: «Можно попробовать». Через три недели они
объявляли, что стали любовниками. Если девушка отвечала: «Между нами ничего не может
быть», он продолжал ее уговаривать, приходя к ней снова и снова. Девушке надлежало быть
«честной», если ее любви добивался прогрессивный член общества… Если она отвергала
прогрессивного молодого человека, к ней отправлялся член партии, и заводил с ней серьез-
ный разговор. Если у нее была веская причина, Партия уступала или выясняла, не может ли
молодой человек измениться таким образом, чтобы стать привлекательнее в ее глазах… У
многих девушек были маленькие дети. Сначала беременность студенток воспринималась как
нечто неожиданное, но потом это стало привычным. Они говорили: «Все равно, рано или
поздно все они выйдут замуж, так в чем же, собственно, проблема?» Они превратили любовь
в своего рода бизнес.
(*Конец цитаты*)
Грейс была потрясена и возмущена, когда самого ректора их университета публично осу-
дила его собственная дочь.
(*Цитата*)
У ректора нашего университета было трое детей, двое сыновей и дочь. Коммунисты обра-
тились к ним и попросили их выступить против собственного отца. Сыновья отказались.
Дочь, выпускница физического факультета, занималась исследовательской работой. Они по-
шли к ней и сообщили, что ее отец, доктор Лу, предатель… Они уговорили ее выступить на
собрании студенческой группы и выдвинуть обвинение против отца. Это было чудовищно.
Она плакала и кричала, называя его по имени. Лу сидел тут же с опущенной головой, и ему
было мучительно стыдно за собственную дочь. Ее мать тоже присутствовала там, она плака-
ла. Лу был доктором психологии, ему было около шестидесяти лет. Выступление его дочери
сочли настолько удачным, что ее пригласили на общее собрание всех студентов, где она снова
повторила все свои обвинения. После ее выступления репутация отца навсегда была запят-
нана
2
.
(*Конец цитаты*)
Грейс рассказывала о специализированных выставках, на которых демонстрировались
написанные рукой ректора университета письма, подтверждавшие его связь с американцами
и участие в превращении Йенцина в «оплот реакционного движения». Студенты, выступав-
шие в роли гидов, проводили для остальных экскурсии по выставке, и объясняли «почему
здесь, в Йенцине, нас отравляли», завершая свой экскурс страстным заявлением: «У нас нет
другого пути, кроме реформы. Возненавидьте свое прошлое, и перед вами откроется путь в
будущее».
Что касается музыки, то коммунистические догматы шли в разрез с эстетическими ценно-
стями Грейс, и это приводило ее в замешательство.
(*Цитата*)
Современную западную музыку коммунисты называли опасной… Этому посвящались
многочисленные собрания… Они хотели, чтобы появилась новая музыка… Современная му-
зыка представлялась им слишком абстрактной и неконтролируемой. Они считали, что твор-
чество французских композиторов, скажем, Дебюсси, опасно для народа. Они утверждали,
что такая музыка рождает у людей парадоксальные мысли и странные идеи. Что если слу-
шать Дебюсси, то появится ощущение, что мы находимся под водой или смотрим на море.
Они говорили, что, поскольку, на самом деле, ничего подобного не происходит, значит, мы
начинаем противоестественно мыслить… Все абстрактное и фантастическое казалось им
противоестественным и опасным… Они хотели, чтобы мы разучивали народные песни и
танцы и шли «в народ», к людям, которым нужен здоровый отдых и развлечения… Им нра-
вилось, когда в названиях песен упоминались имена исторических деятелей — например,
Мао. Они говорили, что такие песни помогают воспитывать в людях здоровый дух… Я не
могла найти выход… Я думала, что, может быть, их музыку и можно назвать здоровой, но
она не пробуждает в человеке вдохновения.
(*Конец цитаты*)
Грейс заметила, что для многих студентов музыкального отделения такая политика ком-
мунистов тоже создавала немалые трудности. У одних посещение собраний и участие в об-
щественной деятельности отнимало практически все время, так что им некогда было зани-
маться музыкой; другие пребывали в таком психологически сложном состоянии, что вообще
не могли музицировать, так, студенты, обучавшиеся искусству вокала, терзались мыслью о
том, что их голоса не подходят для исполнения народных песен. Власти понимали, что «про-
блемы мышления» — не редкость среди студентов музыкального отделения, причиной чему
— ранимость, свойственная творческим натурам, — и, как правило, достаточно деликатно с
ними обращались, стараясь найти к каждому индивидуальный подход. В конце концов, Грейс
обнаружила, что практически все, кто ее окружал, уступили под напором программы «ис-
правления мышления»:
(*Цитата*)
Спустя некоторое время мои друзья изменили свою точку зрения… По-настоящему. Они
пытались дать мне совет. Они втолковывали мне, что, пока они верили в западную музыку, то
смотрели на мир через призму собственных удовольствий, существенно ограничивавшую их
мировоззрение. Они узнали, что деревенские жители любят народную музыку, а западная му-
зыка у них не в чести. Но важнее всего, говорили они, что народную музыку способен оце-
нить каждый. Рано или поздно мы должны пересмотреть свои взгляды, утверждали они, и
удобнее всего это сделать прямо сейчас. Были и такие, кто не слишком верили в китайскую
музыку, но сочли за лучшее изменить свою точку зрения. Так поступили почти все. Я уже
стала сомневаться, кто же все-таки прав.
Поначалу против коммунистов решительно выступали не менее десяти человек. Но посте-
пенно, став объектом неумолимо ужесточающегося коммунистического прессинга, они пе-
решли на другую сторону баррикад… Они говорили: «С какой стати мне полагаться на за-
гнивающую теорию?» Они читали только коммунистическую литературу, оценивали проис-
ходящие события исключительно с коммунистической точки зрения, а, столкнувшись с про-
тиворечиями, обращались к Партии за советом. Некоторые сдавались без борьбы, но даже те,
у кого поначалу были твердые убеждения, в конце концов, отказывались от них и переходили
на сторону коммунистов.
(*Конец цитаты*)
Грейс все острее ощущала свое одиночество, понимая, что идет не в ногу с событиями,
происходившими вокруг нее. Проблема заключалась в том, что она не могла ни убедительно
опровергнуть то, к чему призывали коммунисты, ни искренне, всем сердцем принять их цен-
ности и цели.
(*Цитата*)
Я была совершенно сбита с толку… Меня преследовало щемящее чувство одиночества…
Мне хотелось отложить решение этой проблемы, и не вспоминать о ней хотя бы до завтра.
Временами их логика и теория казались мне разумными. Ты принимаешь их, и в результате,
чтобы понять, что ты чувствуешь на самом деле, тебе приходится мысленно обращаться к
своей собственной логике и теориям… Я поняла, как тяжело в одиночку противостоять всему
миру, который оказался по другую сторону баррикад. Если ты не примешь их сторону, ты
окажешься чужой в собственной стране.
(*Конец цитаты*)
Девушку, ставшую объектом пристального внимания, постоянно обвиняли в том, что она
смотрит на вещи «с технической точки зрения»:
(*Цитата*)
Я много и упорно занималась, и меня все время упрекали в том, что я провожу за пианино
по семь часов в день, и только два часа трачу на посещение собраний. Они говорили: «Для
тебя не существует ничего, кроме пианино. Подумай о миллионах своих соотечественников».
(*Конец цитаты*)
Грейс наблюдала за покаяниями своих товарищей-студентов и приспособилась к этому
настолько, насколько считала нужным, но ей не всегда удавалось держать свои чувства под
контролем: