ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6147
Скачиваний: 27
чалась от китайской революции — что китайские капиталисты страдали из-за империалистов, по-
тому что мы, империалисты, никогда не давали им возможностей развивать свою промышлен-
ность. Теперь китайские капиталисты должны быть полезными для китайского правительства и
пройти через «исправление». Если они последуют (29:) за правительством, у них будет благопри-
ятное, полное надежд будущее.... Они должны объяснять факты до тех пор, пока не убедят меня.
Если меня не убедили, я должен сказать, что не понимаю, и они предъявляют новые факты. Если я
все еще не удовлетворен, то имею право вызвать инспектора — но я обычно не делаю этого, я про-
сто соглашаюсь, иначе может начаться новый цикл «борьбы»... Весь день тебя принуждают осуж-
дать свои мысли и решать свои проблемы... Ты постигаешь истину народа — день за днѐм, мгно-
вение за мгновением, — и ты не можешь уклониться, потому что они утверждают, что по твоим
внешним проявлениям могут понять твое внутреннее состояние. Если ты непрерывно осуждаешь
свои мысли, ты можешь быть счастливым, осуждая и самого себя. Ты не сопротивляешься. Но они
ведут учет, и если в течение одной недели ты ничего не высказываешь, тебе заявляют, что ты со-
противляешься своему перевоспитанию... Если ты придумываешь пять или шесть проблем, это —
хорошее проявление; ты прогрессируешь, потому что тебе нравится обсуждать свои империали-
стические мысли. Это необходимо, потому что если ты не избавишься от этих мыслей, ты не смо-
жешь воспринять новые мысли.
Когда Винсент был чересчур спокойным и не выдавал достаточного количества «ошибоч-
ных мыслей», его критиковали за то, что он был «неискренним» — не принимал достаточно
активного участия в исправлении мышления. Когда его взгляды показывали малейшее откло-
нение от коммунистической ортодоксальности, ему говорили, что он был «слишком субъек-
тивен», «индивидуалистичен» или что он сохранял «империалистические взгляды». Когда
чувствовалось, что он не от всего сердца включался в «исправление», а просто делал вид, —
его обвиняли в «распространении дымовой завесы», «очковтирательстве», «поиске лазеек»
или в «неспособности сочетать теорию с практикой». И через какое-то время он последовал
примеру других в поисках этих ошибок у себя путем самокритики, а также занялся анализом
их причин и значения.
Часть учебных часов ежедневно посвящалась «критике повседневной жизни»: общее по-
ведение, отношения к другим людям, готовность выполнить свою долю работы в камере,
привычки питания и сна. Там, где Винсент оказывался не обладающим в достаточной мере
любыми из нужных качеств, это объяснялось «империалистической» или «буржуазной» жад-
ностью и эксплуатацией в отличие от «народной установки» делиться и кооперироваться. Ко-
гда его считали небрежным в работе, то критиковали за отсутствие «правильной рабочей точ-
ки зрения»; когда он ронял тарелку, это было растратой народных денег; если он пил слиш-
ком много воды, это означало «высасывать народную кровь»; если он занимал слишком мно-
го места во время сна, это было «империалистической экспансией».
Винсент по-прежнему слышал разговоры о людях, которых расстреляли, потому что (30:)
«они сопротивлялись»; и, с другой стороны, он слышал о «блестящем будущем» — раннем
освобождении или счастливом существовании в Китае — для тех, кто «принял свое перевос-
питание».
Статус успешного продвижения
После этого, длившегося более года, непрерывного «перевоспитания» Винсент был снова
подвергнут ряду допросов, нацеленных на повторное реконструирование его признания, —
«потому что после одного года правительство надеется, что ты немного лучше понимаешь
свои преступления». Теперь из большой массы порожденных им материалов судья сосредо-
точился на нескольких избранных пунктах, причем все они имели некоторое отношение к
реальным событиям. И, таким образом, «от беспорядочного признания ты идешь к призна-
нию более конкретному». Затем появились восемь «преступлений» — включая членство во
французской политической организации правого толка, несколько форм «шпионажа» и «раз-
ведки» в сотрудничестве с американскими, католическими и другими «реакционными» груп-
пами, другие антикоммунистические действия и «клеветнические оскорбления китайского
народа». Но теперь Винсент был глубже погружен в «народную точку зрения», и признание
было для него гораздо более реальным, чем прежде.
У тебя такое ощущение, что ты смотришь на себя со стороны народа и что ты — преступник. Не
всегда — но в какие-то моменты — ты думаешь, что они правы. «Я сделал это, я — преступник».
Если ты сомневаешься, то хранишь это про себя. Потому что если ты признаешься в сомнении, с
тобой опять будут «бороться», и ты утратишь те достижения, которых добился... Таким образом
они создали менталитет шпиона... Они создали преступника... Затем твои измышления становятся
реальностью... Ты чувствуешь себя виновным, потому что ты все время должен смотреть на себя с
точки зрения народа, а чем глубже ты погружаешься в народную точку зрения, тем больше призна-
ешь свои преступления.
И с этого момента он начал «правильно» связывать собственное чувство вины с коммуни-
стическим взглядом на мир:
Они учили нас, что означает быть капиталистом ..., порабощать и эксплуатировать народ таким об-
разом, чтобы маленькая группа людей могла наслаждаться жизнью за счет масс, их капитал возник
из народной крови, а не из их труда ..., что вся собственность появляется из крови крестьян ..., что
мы помогали этой плохой политике, что наше сознание — капиталистическое сознание ..., и в сво-
ей профессии мы всех эксплуатировали. Мы использовали профессию, чтобы эксплуатировать лю-
дей, как мы можем видеть на примере своих преступлений. (31:)
Затем последовали еще четырнадцать месяцев перевоспитания, длившегося целыми дня-
ми. Винсент продолжал сосредотачиваться на применении коммунистической теории к лич-
ной ситуации, демонстрируя все более расширяющееся «признание» своих «преступлений».
Через два года, чтобы показать, что ты в большей степени на стороне народа, ты множишь свои
преступления... Я сказал, что раньше не был откровенен, что на самом деле действий разведыва-
тельного характера было больше... Это — хороший момент. Это означает, что ты анализируешь
свои преступления... Это означает, что ты понимаешь, насколько велики твои преступления и что
ты не боишься осудить и разоблачить самого себя..., что ты доверяешь народу, доверяешь своему
перевоспитанию и что тебе хочется быть «исправленным».
К этому времени его деятельность уже больше не ограничивалась только собственным
случаем; теперь он стал активным — и квалифицированным — в критике других, «помогая»
им добиваться успехов в признаниях и «исправлении». Он стал опытным заключенным, и на
него стали смотреть как на действительно передового человека. Он даже начал верить во
многое из того, что выражал — хотя и в усложненной форме:
Ты начинаешь верить всему этому, но это — особый вид веры. Ты не являешься абсолютно убеж-
денным, но ты принимаешь это — чтобы избежать неприятностей — потому что каждый раз, когда
ты не соглашаешься, неприятности начинаются вновь.
В ходе третьего года заключения его еще раз заставили пересмотреть свои признания. До-
кумент стал еще более кратким, конкретным, «логичным» и убедительным. Теперь Винсент
начал думать о своей мере наказания, оценивая еѐ с точки зрения «народа», которая в такой
значительной степени стала частью его.
У тебя появляется такое чувство, что твой приговор вот-вот будет объявлен и тебя пошлют куда-то
еще..., и ты ждешь.... Ты думаешь: «Сколько — возможно двадцать, двадцать пять лет» ... Тебя по-
шлют перевоспитываться с помощью труда ... на фабрику или в поле.... Они очень великодушны в
этом... Правительство очень великодушно. Народ очень великодушен... Теперь ты знаешь, что ты
не можешь быть расстрелян.
…
Но ты думаешь, что твои преступления очень тяжки.
Теперь Винсенту объявили, что его «установка» значительно улучшилась. Его перевели в
другое крыло тюрьмы — и дали высоко ценимые привилегии, вроде ежедневной часовой
прогулки на воздухе и дополнительных периодов отдыха в камере. Он обнаружил, что живет
в гармонии со своими тюремщиками, и в течение нескольких последних месяцев (32:)
его
заключения ему даже разрешали давать уроки французского языка другим заключенным и
проводить медицинские занятия для студентов, которых для этого приводили в тюрьму. Все
это делалось с определенной целью:
Они использовали это как награду, чтобы показать мне, что они не против моей работы или моей
профессии, а только против моего реакционного сознания. Показать, что моя работа принимается
хорошо, что они приняли мои теории... Показать, что означает жить в гуще народа, если я станов-
люсь одним из представителей этого народа... Внедрить в мое сознание мысль о том, что жить сре-
ди народа хорошо.
Вскоре его пригласили для формального подписания своего признания — и французской
версии, написанной его собственным почерком, и китайского перевода. Тут же присутствова-
ли фотографы и кинооператоры, и он также прочитал свое признание для магнитофонной за-
писи. Наряду со многими другими подобными случаями, этот материал был широко распро-
странен по всему Китаю и другим частям мира. Немного позже его вызвали к судье, и после
трех лет «разрешения» его дела ему прочитали и обвинения, и приговор: за «шпионаж» и
другие «преступления» против народа три года тюремного заключения — причем было ре-
шено, что эти три года он уже отсидел. Его немедленно выслали из Китая, и через два дня он
уже был на британском судне, направлявшемся в Гонконг.
Свобода
Если судить по его рассказу, доктор Винсент мог бы показаться очень успешным продук-
том исправления мышления. Но когда я увидел его в Гонконге, исход в гораздо большей сте-
пени вызывал сомнение. Он был человеком в чистилище, попавшим в [пропасть] между дву-
мя мирами.
В состоянии замешательства и страха он чувствовал, что за ним постоянно наблюдают, им
манипулируют. Большая часть этого параноидального содержания была внутренним продол-
жением его тюремной среды:
У меня есть некоторое предположение, что кто-то шпионит за мной — империалист, шпионящий
за мной потому, что я прибыл из коммунистического мира, — ему интересно посмотреть и выяс-
нить, что я думаю... Когда я что-то делаю, я чувствую, что кто-то смотрит на меня — потому что,
судя по внешним проявлениям, он стремится узнать, что происходит внутри меня. Так нас приучи-
ли в процессе перевоспитания.
И, думая вслух обо мне, он сказал: (33:)
У меня такое впечатление, что он не просто доктор. Он связан с какой-нибудь империалистической
организацией, которая принесет мне опасность... Я думаю, что кто-то другой, возможно, говорит
вам, какие вопросы следует мне задавать... Но я излагаю вам все, и если завтра что-нибудь случит-
ся, я смогу сказать: «Это — правда. Я стремился говорить правду».
Он выражал недоверие к другу, который организовал нашу с ним встречу:
Я открылся ему и высказал свои взгляды. Но затем я подумал, что, возможно, он будет использо-
вать это против меня. Нас обоих перевоспитывали, учили доносить на всех и никому не доверять,
доносить — это твой долг.
Он позже объяснил причину своей просьбы, чтобы я заехал за ним в пансион:
Когда вы позвонили мне по телефону... я подумал, что он, возможно, — коммунист.... Может быть,
враг... Я отказался ехать сюда один, потому что не имел свидетеля... Вы приехали туда, вас видели,
и если я исчезну, свидетель есть.
В этом пограничном психотическом состоянии Винсент красочно описал свою расщеп-
ленную личность:
Когда я покинул Китай, у меня было такое странное чувство: теперь я отправляюсь в империали-
стический мир. Никто не будет заботиться обо мне. Я буду безработным и пропащим... Все будут
смотреть на меня как на преступника... Однако, думал я, в моей стране есть коммунистическая
партия. Я направляюсь туда из коммунистического мира; они должны знать, что я прошел через
«исправляющее» обучение. Возможно, они будут заинтересованы в том, чтобы обеспечить мое
существование. Возможно, они помогут мне, и в действительности я не пропаду. Я пойду к комму-
нистам, скажу им, откуда я прибыл, и у меня будет будущее…
Но когда я прибыл в Гонконг, ситуация изменилась полностью. Консульство сразу же послало че-
ловека прямо на борт со специальной моторной лодкой. Они заботились обо мне и спрашивали, не
нуждаюсь ли я в чем-нибудь. Они сообщили мне, что послали телеграммы правительству и моей
семье. Они поместили меня в пансион с хорошей комнатой, хорошим питанием — и дали мне де-
нег на расходы. Капиталистический мир оказывается более дружественным, чем я предполагал.
В стремлении достигнуть хоть какого-нибудь ощущения реальности он неверно воспри-
нимал новую среду. Он колебался между разными верованиями и всегда находился под влия-
нием своих страхов: (34:)
Я обедал вчера вечером в доме господина Су [богатый гонконгский китайский торговец, удалив-
шийся от дел]. У меня было такое чувство, что господин Су занимает прокоммунистическую пози-
цию. Я проявил это в своем поведении. Каждый раз, когда он говорил, я хотел сказать: «Да». Я ду-
мал, что он был судьей — я согласовывался с господином Су, потому что он вел судебное заседа-
ние. Он спросил про мои преступления. Я рассказал ему обо всех них по порядку. Он сказал: «Вы
чувствуете себя виновным в этом?» Я сказал: «Да, я чувствую себя виновным в этом». У меня бы-
ло такое впечатление, что он был судьей, поддерживавшим контакт с коммунистами, и мог сооб-
щить им обо всем…
Но этим утром я написал письмо жене, и подробно рассказал о своих преступлениях. В этом пись-
ме я полностью отрицал эти преступления. Я знаю мою жену — я знаю ее хорошо — она не может
сделать мне ничего [плохого], так что я написал: «Какими жестокими они должны быть, чтобы
сделать преступника из такого человека, как я» — и все же вчера вечером я признал вину. Почему?
Потому что там был судья…
Сегодня за ленчем с отцами-иезуитами, я хорошо знаю их, — я отрицал все, потому что они —
мои друзья. Когда я чувствую себя в безопасности, я нахожусь на одной стороне. Когда я ощущаю
опасность, то сразу перескакиваю на другую сторону.
В постоянной проверке новой среды он начал подвергать сомнению многие из догм, вну-
шенных ему благодаря «исправлению мышления»:
Когда я прибыл в Гонконг, другой иностранец, также приехавший из Китая, поставил меня в труд-
ное положение. Он рассказал мне о ситуации на севере Китая — что там было невозможно полу-
чить мясо и что там введено нормирование питания, потому что все идет в Советский Союз. Я ска-
зал: «Невозможно! Иностранцы любят преувеличивать» — потому что мы никогда не слышали об
этом нормировании в тюрьме. Я сказал: «Как это может быть, что Советский Союз нуждается в
продовольствии из Китая, когда у них такой прогресс?» В тюрьме мы видели их продуктовые
списки — масло, мясо, все, чего они только пожелают, — но теперь я слышу, что продовольствия в
Советском Союзе не хватает. Я спрашиваю себя: «Где же истина?»
Он обнаружил, что его переживания и опыт все больше вступают в конфликт с его «ис-
правлением», и почувствовал, что эта проверка реальности благотворна для него.
Говорят, что в моей стране нет никакого прогресса. Но я был удивлен, увидев новый пароход отту-
да здесь, в гавани. Я узнаю, что это пароход с кондиционированием воздуха, построенный после
войны. Я подумал тогда, что моя страна — не колония Америки, раз они могут иметь пароходную
линию до Гонконга. Я начал постепенно входить в реальность — по кусочкам я сравнивал то, что
есть, с тем, что они мне говорили. Реальность меня вполне устраивает. Я думаю что, если бы мой
партнер по [тюремной] школе [сокамерник] мог увидеть то, что я увидел за восемь дней — во что
он мог бы поверить из того, что входило в его перевоспитание?...
(35:)
И точно так же, когда он прочитал в американском журнале о великолепном новом желез-
нодорожном оборудовании и машинах, созданных в Соединенных Штатах, он подверг со-
мнению правило, согласно которому «империалисты интересуются только легкой промыш-
ленностью — чтобы эксплуатировать людей», и что «советская тяжелая промышленность
опережает всех». Он критически заметил:
Когда я это увидел, то подумал, что коммунисты обманывали меня — обманывали всех.
Где-то в середине наших бесед он стал беспокойным, небрежным и проявлял все большую
враждебность к своему новому окружению. Он полностью изменил предыдущее направление
мыслей и снова стал подозрительным в отношении скрытых мотивов в этой новой среде:
Каждый день я читаю гонконгскую газету. Я вижу, что дети получают молоко и яйца благодаря по-
мощи Америки... Но в тюрьме все время говорили, что американские империалисты если что-то и
дают народу, то только в целях маскировки — чтобы продемонстрировать, что они заинтересованы
в этом. Я вижу в этом политическую цель — и это мое ощущение самым тесным образом связано с
перевоспитанием.
Он стал заметно критичнее относиться к тому, что видел вокруг себя, и более одобритель-
но отзывался о своем тюремном опыте — он вспоминал об этом опыте почти с тоской:
С момента освобождения споры и беседы ужасно неинтересны. Нет ничего конкретного. Время
проводится очень несерьезно — люди не решают никаких проблем. Они только болтают — тратят
по четыре часа впустую — от выпивки до выкуривания сигареты — и ждут завтрашнего дня! В
ходе перевоспитания мы решали каждую проблему… нам давали тексты, которыми мы должны
были пользоваться и которые мы должны были читать — затем шли новые дискуссии до тех пор,
пока не разрешались все проблемы… Вчера вечером я пошел в кино. Фильм вывел меня из состоя-
ния душевного равновесия. Я был встревожен, потому что это был не научно-популярный фильм
— это была сплошная стрельба и насилие. Я думал, насколько утешительнее смотреть образова-
тельный фильм, как в тюрьме — там никогда не было подобных фильмов. Такой жестокий —
сплошь драки и убийства…
Когда мы вышли из кино, китайский ребенок прикоснулся к путеводителю западной леди, которая
была с нами. Она вышла из себя и пнула этого ребенка. Я подумал: «К чему насилие, почему бы
просто не объяснить ребенку, что ему не следует этого делать?» Это связано с перевоспитанием —
потому что нам все время говорили, что отношения в обществе должны строиться на логическом
основании, а не на насилии…
Он выражал одиночество своей новой свободы: (36:)
Здесь существует такой вид свободы — если ты хочешь что-то делать, ты можешь это сделать. Но
нет коллективного пути прогресса — только индивидуальный способ существования. Никто не об-
ращает ни малейшего внимания ни на тебя, ни на твое окружение.
Вспоминая о своем тюремном опыте, он сказал:
Мне не то чтобы не хватает его, но я нахожу, что это было гораздо легче.
Тогда же он также начал чувствовать, что я «эксплуатировал» его для собственной профес-
сиональной выгоды, и он «признался» мне в этих чувствах:
У меня было очень плохое мнение о вас. Я думал, что все американцы одинаковы — когда ты им
нужен, они тебя используют, а после этого ты позабыт.
Но в ходе последних двух бесед он приободрился, стал более оптимистичным, больше ин-
тересовался устройством своего будущего. Теперь он был более определенным в своем убеж-
дении, что коммунисты жестоко навредили ему во время заключения.
Его взгляды на методы коммунистов стали более резко критическими и более содержа-
тельными:
Мне кажется, что они жестоки, и там нет никакой свободы. Во всем существует принуждение с
применением марксизма и ленинизма с целью обещать невежественным светлое будущее… Я дей-
ствительно принимал все как есть, чтобы мне было удобнее — потому что я сильно боялся… В
этой ситуации сила воли полностью исчезает… Ты соглашаешься, потому что все время действует
принуждение — если ты не идешь по их дороге, спасения нет... Чтобы избежать дискуссии, вы
становитесь пассивным…
Он описал изменение своих взглядов на бывших тюремщиков после тюремного заключе-
ния — от терпимости к осуждению:
В первые дни на свободе я осознавал, что они были жестоки с нами — но не очень уверенно. На
меня влияла религиозная вера, согласно которой если кто-то поступает с тобой плохо, не стоит
хранить ненависть к нему; и другое чувство — то, через что я там прошел, будет полезно для меня
в последующей жизни. Я рассматривал это как борьбу добра против зла, и я чувствовал, что был за
что-то наказан. Теперь мое негодование куда сильнее, чем в первые несколько дней. Я чувствую,
что если встречу в своей стране коммуниста, моя первая реакция по отношению к нему будет не-
сдержанной. (37:)
Перед отъездом в Европу он начал искать контакты и рекомендательные письма,, которые,
как он полагал, могли помочь ему в будущем. Он снова хотел заниматься медицинской рабо-
той в слаборазвитых азиатских странах, но он отметил существенное изменение в том типе
положения, которого добивался:
Раньше я никогда не соглашался на работу с девяти до пяти, потому что это означает, что вы заня-
ты все время, не имея возможности заняться тем, чем хотите. Теперь — и это очень странно — я
хотел бы получить именно такой контракт. У меня такое ощущение, что при данном типе работы
все легко. Мне не надо думать, что будет в конце этого месяца. Это дало бы мне безопасность, хоть
какое-то определенное чувство на будущее, потому что в будущем у меня нет ничего определенно-
го.
Но доктор Винсент знал себя достаточно хорошо, чтобы признаться, что эти поиски раз-
меренности и безопасности не будут длительными.
Это — не сто процентов того, что я чувствую… Ты видишь противоречие — я только что вышел за
двери тюрьмы — сделал только один шаг из неѐ. Но если я предприму еще шаги — и подумаю о
том, что лучше всего для моего характера — возможно, я снова решу быть самим собой… В ком-
мунистической стране все действуют одинаково — и вы миритесь с этим. Здесь все по-другому: ты