ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6168
Скачиваний: 27
пока однажды днем на улице он не столкнулся с пятью мужчинами с револьверами. Они
предъявили ордер на его арест и забрали его в «дом предварительного заключения» (или
«центр перевоспитания»), где ему предстояло провести последующие три с половиной года.
Дознание и «борьба»
После ряда предварительных формальностей его поместили в небольшую (8x12 футов
i
)
пустую камеру, где уже находились восемь узников, все — китайцы. Они были специально
отобранной группой, каждый из них был «продвинутым» в личном «исправлении», каждый
жаждал с энтузиазмом направить свои силы на «исправление» других в качестве обретения
заслуг для собственного освобождения. Их приветствие едва ли было дружелюбным: «стар-
ший по камере» назвал себя и, обращаясь к Винсенту по его только что приобретенному тю-
ремному номеру на китайском языке
1
, приказал ему сесть в центре камеры, в то время как
другие заключенные образовали вокруг него круг. Затем каждый из них по очереди начал вы-
крикивать оскорбления в адрес Винсента, разоблачая его как «империалиста» и «шпиона»,
требуя, чтобы он «осознал» свои «преступления» и «признался во всем» «правительству».
Винсент протестовал. Он не шпион. Он врач. Он проработал (21:) врачом в Китае двадцать
лет. Но это привело лишь к еще более яростным обвинениям. «У правительства есть все до-
казательства. Тебя арестовали, а правительство никогда не ошибается. Тебя не могли аресто-
вать без причины». Затем его сокамерники принялись расспрашивать его обо всей деятельно-
сти, которой он занимался в качестве врача, чтобы «замаскировать» свою «шпионскую лич-
ность». Эта процедура в камере была известна как «борьба», проводимая с целью «помочь»
заключенному в его «признании», и через это Винсент вынужден был проходить довольно
часто, особенно на ранних стадиях своего заключения.
После нескольких часов подобной выводящей из состояния душевного равновесия жесто-
кой обработки Винсента вызвали на его первый допрос. Его привели в маленькую комнату,
где находились трое людей: допрашивающий или «судья»
2
, переводчик и секретарь. Судья
начал этот неприятный разговор туманным обвинением и подчеркнутым требованием: «Ты
совершил преступления против народа, и теперь ты должен во всем признаться». Заверения
Винсента в невиновности натолкнулись на гневное заявление: «Правительство никогда не
арестовывает невиновных». Судья продолжал задавать серию общих вопросов, касающихся
деятельности Винсента, профессионального сотрудничества, организационных контактов,
друзей и знакомых за период всех двадцати лет его пребывания в Китае. Он отвечал на них
как можно точнее, но не сумел удовлетворить допрашивающего. Требования судьи все время
содержали в себе мучительную, дразнящую смесь намека, угрозы и обещания. «Правитель-
ство знает все о твоих преступлениях. Вот почему мы тебя арестовали. Теперь тебе пора при-
знаться нам во всем, и таким образом твое дело будет быстро разрешено, и тебя вскоре осво-
бодят».
После нескольких часов этого допроса вопросы все больше стали сосредотачиваться на
мнимых связях с людьми из нескольких групп: его собственное посольство, американские
правительственные чиновники и католические, японские и китайские националистические
организации. К шести часам вечера, после десяти непрерывных часов допроса он выдал мас-
су информации, но все еще твердил о своей невиновности, заявлял, что он не шпион и не
имеет никаких подрывных связей с данными организациями, и вновь говорил о том, что не
понимает, за что его арестовали. Это рассердило судью, и он приказал надеть наручники на
запястья Винсента таким образом, чтобы его руки оказались скованными за спиной. Он отпу-
стил узника из комнаты, потребовав, чтобы тот «обдумал» свои «преступления». Но вернув-
шись через десять минут, Винсент по-прежнему утверждал, что (22:)
не может признаться ни
в каких преступлениях. Это снова привело судью в неистовство, он приказал надеть оковы на
лодыжки Винсента и отправил его обратно в камеру. Его возвращение туда было поводом для
i
Примерно 2,5 на 3,5 метра. —
Прим. научн. ред.
непрерывной «борьбы» и унижения.
Когда ты возвращаешься со своими оковами, сокамерники встречают тебя как врага. Они начинают
«бороться», чтобы «помочь» тебе. «Борьба» продолжается весь день, в тот вечер — до 8 часов ве-
чера. Ты обязан стоять с оковами на лодыжках и держать руки за спиной. Они не помогают тебе,
потому что ты чересчур реакционен… Ты ешь как собака, ртом и зубами. Ты ухитряешься при-
держивать чашку и миску носом, чтобы попытаться дважды в день выпить суп. Если тебе надо по-
мочиться, тебе расстегивают брюки, и ты мочишься в маленькую банку в углу… В туалете кто-
нибудь расстегивает твои брюки, и после того, как ты закончишь, тебя подтирают. Оковы с тебя не
снимаются никогда. Никому нет дела до твоей гигиены. Никто тебя не моет. В комнате для допро-
сов тебе говорят, что ты в оковах только потому, что ты — реакционер. Тебе постоянно твердят, что
если ты во всем признаетесь, с тобой будут лучше обращаться.
К концу второго дня Винсента интересовали только поиски некоторого облегчения («Ты
начинаешь думать, как избавиться от этих оков.
Ты должен избавиться от оков»
3
). В этот
вечер, когда его вызвали на допрос, он сделал то, что назвал «нелепым, фантастическим при-
знанием» — он описал шпионскую деятельность, которая, как ему было известно, реально не
существовала. Вот как он это объяснил.
Мы видим в судье человека, желающего нам что-то навязать. И если мы показываем себя в каче-
стве крупных преступников, возможно, с нами будут лучше обращаться… Каждый из нас старает-
ся таким путем обманывать правительство. Мы знаем, что они сердятся на американцев, так что
мы становимся членами американского шпионского круга… Я изобрел целую организацию.
Но когда на него оказали давление с целью выяснения деталей, он не смог подкрепить
свою историю фактами, и возникли противоречия. Признание было отвергнуто, и судья вновь
бесцеремонно отправил его в камеру. Цикл допросов и «борьбы» продолжался.
На третий вечер он изменил свою тактику. Зная, что чиновники были очень заинтересова-
ны его деятельностью и контактами, он начал восстанавливать и признаваться в каждой де-
тали каждой беседы с друзьями и коллегами, какие только мог припомнить за все двадцать
лет в Китае. Он делал это, поскольку «думал, что они пытались доказать, будто я передавал
разведывательные данные друзьям». (23:)
Теперь, когда он говорил откровенно, его тюремщики начали до предела использовать свое
преимущество. Допросы, еще более требовательные, занимали все большую часть каждой
ночи, они прерывались каждые два или три часа для быстрой и болезненной прогулки (в це-
пях), которая помогала держать заключенного в бодрствующем состоянии, увеличивая его
физический дискомфорт и давая ему ощущение движения («чтобы убедить тебя ускорить
свое признание»). В течение дня от него требовали, чтобы он диктовал другому заключенно-
му все, в чем признался накануне ночью, и любую дополнительную информацию, о какой он
только мог подумать. Когда он не диктовал признания или не делал новые, то подвергался
«борьбе». Вся деятельность в камере, казалось, была сосредоточена вокруг него и его при-
знания. Он скоро понял, что старший по камере ежедневно давал отчет тюремным должност-
ным лицам и получал постоянные указания о том, как с ним поступать. Все, что он делал или
говорил, — каждое слово, движение или выражение — брались на заметку и записывались
другими заключенными, затем передавались тюремному начальству.
В течение восьми дней и ночей Винсент испытывал на себе эту программу чередования
«борьбы» и допроса, и ему вообще не давали никакой возможности поспать
4
. Более того, его
сокамерники постоянно говорили ему, что он сам полностью отвечает за свое тяжелое поло-
жение («Тебе нужны оковы! Ты хочешь быть расстрелянным!.. Иначе ты был бы более «ис-
кренним», и оковы были бы не нужны»). Он оказался в лабиринте неопределенных, но убий-
ственных обвинений в духе Кафки: он не мог ни понять, в чем же именно виновен («при-
знайся в своих преступлениях»), ни доказать каким бы то ни было способом свою невинов-
ность. Сокрушенный усталостью, замешательством и беспомощностью, он прекратил всякое
сопротивление.
Ты уничтожен… опустошен и вымотан... ты не способен себя контролировать или вспомнить, что
ты сказал две минуты тому назад. Ты чувствуешь, что все потеряно… С этого момента судья ста-
новится твоим реальным хозяином. Ты признаешь и одобряешь все, что он говорит. Когда он
спрашивает, сколько «разведывательных данных» ты передал данному конкретному человеку, ты
просто называешь какое-то число, чтобы удовлетворить его. Если он говорит: «Только эти?», ты
говоришь: «Нет, есть и еще». Если он говорит: «Сто», ты говоришь: «Сто»… Ты делаешь все, что
им нужно. Ты больше не обращаешь внимания на свою жизнь или руки в наручниках. Ты не спо-
собен отличать правое от левого. Ты только задаешься вопросом, когда тебя расстреляют, — и
начинаешь надеяться на окончание всего этого.
Начало возникать признание, которое все еще было «необоснованным» — полным пре-
увеличений, искажений и лжи — но в то же время (24:) оно было близко связано с реальными
событиями и людьми в жизни Винсента. Каждую ночь Винсент подписывал письменное из-
ложение того, в чем он только что признался, отпечатком большого пальца, поскольку его ру-
ки не были свободны для письма. К этому времени он был настолько послушен, что не делал
никаких попыток проверить точность того, что подписывал.
Через три недели акцент снова изменился; теперь от него требовали доносить на других,
составлять исчерпывающие списки всех людей, которых он знал в Китае, и записывать их
адреса, их связи и контакты и вообще все, что ему было известно об их действиях. Винсент
подчинился, снова снабжая смесью правды, полуправды и лжи. Но через две недели подоб-
ных действий под непрерывным давлением тюремщиков эти описания превратились в разоб-
лачения и обличения; друзья, коллеги оказались затянутыми в паутину. Тем не менее, гром-
кие требования судьи, чиновников и сокамерников были те же самые, что и с самого момента
заключения в тюрьму: «Признайся!... Признайся во всем!... Ты должен быть откровенным!...
Ты должен показать свою лояльность по отношению к правительству!... Очисти себя от подо-
зрений!... Будь честным!... Признайся в своих преступлениях!...»
В этот момент — приблизительно через два месяца после даты его ареста — Винсента по-
считали готовым начать «признание» в своих «преступлениях». Для этого требовалось, что-
бы он научился смотреть на себя с «точки зрения народа», — признать принятое коммуни-
стическое определение преступного поведения, включая принцип, согласно которому
«народная точка зрения не проводит никакого разграничения между новостями, информаци-
ей и разведывательными данными». Он описал два примера этого процесса:
Например, я был семейным врачом и другом американского корреспондента. Мы говорили о мно-
гих вещах, включая политическую ситуацию... Судья вновь и вновь спрашивал меня о моих отно-
шениях с этим человеком. Он спрашивал меня обо всех подробностях того, о чем мы говорили... Я
признался, что во время «освобождения», когда я увидел артиллерию Коммунистической армии,
которую везли лошади, я сказал об этом своему американскому другу... Судья кричал, что этот
американец был шпионом, который собирал шпионские материалы для своей шпионской органи-
зации и что я был виновен в предоставлении ему военных разведывательных данных... Сначала я
не признавал этого, но вскоре мне пришлось добавить это к своему признанию.... В этом заключа-
ется принятие точки зрения народа... Я знал человека, который дружил с американским военным
атташе. Я сказал ему, сколько стоят ботинки и что я не могу купить бензин для своего автомобиля.
Я уже согласился, что это были экономические разведывательные данные. Поэтому я написал, что
давал экономические сведения этому человеку. Но мне дали понять, что я должен говорить, будто
получил шпионскую миссию от американского (25:) военного атташе через этого другого человека
с заданием собирать экономические сведения... Такова была точка зрения народа.
«Снисходительность» и «учение»
Как только Винсент начал выражаться с «народной точки зрения», — правда, ошеломлен-
но, угодливо и без энтузиазма — он был внезапно поражен удивительным улучшением свое-
го статуса: наручники и кандалы с него сняли, ему было разрешено удобно сидеть во время
разговоров с судьей, и к нему, в свою очередь, обращались в дружелюбном тоне. Ему сказали,
что правительство сожалеет, что ему пришлось пережить такое трудное время, что на самом
деле оно хотело лишь помочь ему и что в соответствии с «мягкой политикой» оно, безуслов-
но, будет, конечно, обращаться с ним доброжелательно и скоро освободит его, — если только
он сделает абсолютно полное признание, а затем будет упорно трудиться, чтобы «испра-
вить»» себя. И чтобы содействовать этому, давление ослабили и дали ему возможность
больше отдыхать. Эта резкая перемена в отношении глубоко воздействовала на Винсента:
впервые с ним обращались по-человечески, кандалы убрали, он мог видеть впереди возмож-
ное решение, была надежда на будущее.
Теперь ему предлагали более дружественные «советы» при переписывании (не единожды,
а много раз) его полного признания, включая описания и обвинения других людей; и эта пе-
ремена фортуны послужила для него дополнительным стимулом в приложении усилий к вы-
полнению данной задачи. Но вскоре он обнаружил, что к этим указаниям нельзя относиться
пренебрежительно, и в трех случаях, когда он выражал некоторую степень сопротивления,
заявляя: «Этого я не делал», кандалы вновь надевались в течение двух или трех дней, что со-
провождалось возвращением к грубому, суровому обращению предыдущих недель.
Однако, как только была введена «снисходительность», Винсенту больше не приходилось
переживать ничего столь же угнетающего, как нападки и оскорбления раннего тюремного
периода. При наличии такой роскоши, как восьмичасовой сон ночью, относительно спокой-
ные и сдержанные допросы (ему даже разрешали сидеть на стуле), практически полное от-
сутствие преследования в камере, Винсент провел следующие две или три недели, занимаясь
только все большей детализацией материалов своего признания. Во время встреч с судьей он
получал дальнейшие инструкции насчет того, как следует применять «народную точку зре-
ния» ко всему, что он писал и говорил. (26:)
Тем временем его ознакомили с обычной тюремной рутиной: тщательно регламентирован-
ными мероприятиями сна и пробуждения, еды и облегчения. Освобожденный от кандалов, он
мог присоединяться к другим узникам в двух ежедневных пробежках к туалету (все мчались
вниз, к месту с двумя открытыми туалетами, каждому человеку разрешалось уделять своим
потребностям около сорока пяти секунд, причем любого, кто задерживался дольше, усердно
критиковали) и в использовании ведра для мочи в камере. К нему по-прежнему обращались
только по его тюремному номеру, и он продолжал получать пищу, достаточную для выжива-
ния, но плохую по качеству. И больше внимания уделялось ранам и заражениям, вызванным
кандалами и наручниками, включая местные примочки и инъекции пенициллина.
Затем, через три недели после начала периода «снисходительности», он приступил к уча-
стию в организованных тюремных процедурах «перевоспитания». Это означало активное
участие в групповой учебной программе —
hsüeh hsi —
занятия которой занимали почти все
время бодрствования заключенных, от десяти до шестнадцати часов в день. Возглавляемая
старостой камеры, эта процедура была достаточно проста: один заключенный читал матери-
ал из коммунистической газеты, книги или брошюры; а затем каждый, в свою очередь, как
ожидалось, выражал собственное мнение и критиковал взгляды других. От каждого человека
требовалось активное участие, и любого, кто этого не делал, сурово критиковали. Каждый
человек должен был научиться выражаться «правильно» или с «народной точки зрения» —
применяемой не только к личным действиям, но и к политическим, социальным и этическим
проблемам. Поскольку каждый заключенный сознавал, что на карту могла быть поставлена
его свобода или даже жизнь, рвение участников было поразительным. В течение долгого
времени после того, как к группе присоединился доктор Винсент (и, вероятно, из-за его при-
сутствия), дискуссии сосредотачивались на прошлых западных обидах по отношению к Ки-
таю: на территориальных захватах, посягательствах на суверенитет и независимость, особых
привилегиях, которых требовали для западных подданных. И намек для него лично заклю-
чался в том, что «под вывеской медицины» он был всего лишь представителем «эксплуата-
ции», агентом «империалистов», пожизненным «шпионом», чьи действия с самого начала
были «пагубными для китайского народа».
Дискуссии, начинаясь на интеллектуальном уровне, быстро сводились к личному анализу
и критике. Когда выяснялось, что доктор Винсент еще недостаточно проникся «народной
точкой зрения» или когда его взгляды считались «ошибочными», ему следовало «изучать се-
бя» и разобраться в причинах этих (27:) «реакционных» тенденций. Он должен был отыски-
вать вредные «буржуазные» и «империалистические» влияния в своем прошлом для даль-
нейшей оценки и самокритики. Каждый «вопрос» или «проблему» нужно было «разрешать»
согласно «фактам», чтобы добраться до «истины», рассматривая все, разумеется, с «народной
точки зрения».
Время от времени возникали некие специальные «движения», дававшие заключенным
встряску от обычной рутины и поощрявшие новые эмоциональные усилия. Иногда они были
частью широких всекитайских кампаний, иногда распространялись только на национальную
тюремную систему, а иногда предпринимались в местном масштабе; но независимо от того,
были ли они направлены на «мыслительную установку», на тюремную дисциплину, пробле-
мы гигиены или личные признания, они всегда имели своей целью погружение каждого за-
ключенного в более тщательный и принудительный самоанализ. Все стремились продемон-
стрировать собственное «исправление» и «прогрессивную точку зрения». Атмосфера напо-
минала обстановку великого морального крестового похода.
Доктор Винсент все еще пользовался повышенным вниманием к себе по сравнению со
всеми остальными в камере. Сначала он просто лицемерил, выражая то, что, как ему было
известно, считалось «правильной» точкой зрения, но по мере того, как проходили недели и
месяцы, он начал внутренне принимать эти суждения и применять их к себе.
В камере ты трудишься над тем, чтобы признать свои преступления.... Они заставляют тебя по-
нять, что твои преступления очень тяжелы. Ты причинил вред китайскому народу. Ты на самом де-
ле шпион и в полученном тобой наказании полностью виноват сам... В камере ты говоришь и го-
воришь по двенадцать часов в день — ты должен принимать участие — ты должен думать о себе,
критиковать, пристально изучать себя, разоблачать свои мысли. Постепенно ты начинаешь кое-что
признавать и смотреть на себя, пользуясь только «народной оценкой».
Время от времени в тюрьме воцарялась весьма академическая атмосфера. Винсент и его
собратья-заключенные сосредотачивали внимание на применении марксистской теории к ки-
тайским и международным проблемам; к заключенным обращались как к «учащимся», тю-
ремные чиновники назывались «преподавателями», и все подчеркивали, что только «обсуж-
дение» и «убеждение» должны использоваться для обучения несведущих. По мере того, как
Винсент все глубже вовлекался в этот процесс, он начал испытывать его воздействие.
Они в обязательном порядке выдвигали в качестве основания прогресс народа. Будущее за наро-
дом. Теории Маркса об истории учат, (28:) что империализм обречен на гибель... Они выдвигали в
качестве доказательства все примеры репрессий империалистов в Китае, их миссии, их благотво-
рительность, помощь помещикам, помощь ГМД [Гоминьдану, или Националистической партии] —
все против народа… Они выдвигали в качестве доказательства развитие Советского Союза — его
индустрию, переобучение, культуру, подъем положения народа, дружественную помощь Советов
Китаю. Они говорили нам о победе над империализмом в корейской войне, постепенном перефор-
мировании китайского общества, трех- и пятилетних планах, нацеленных на продвижение к соци-
алистическому обществу, о преобразовании сельского хозяйства, развитии тяжелых отраслей про-
мышленности, военном усовершенствовании с целью защиты народа, о движении борцов за мир...
Условия жизни в Советском государстве очень хорошие; мы видим это в кино, в журналах, в газе-
тах. Мы видим улучшившиеся условия жизни китайского народа по сравнению с периодом до
освобождения — гигиеническое движение в Китае, культурное, экономическое движение, права
для меньшинств, равноправие мужчины и женщины, свободные выборы, различие между свобо-
дой в социалистическом и империалистическом мирах.... Каждая проблема решается путем обсуж-
дения — корейская война, индокитайская война... Сила никогда не применяется; каждый вопрос
решается путем обмена мнениями.
Но каждый раз акцент перемещался на личный эмоциональный опыт — на «проблемы
мышления», которые мешали заключенным добиваться успеха. Доктор Винсент научился
«спонтанно» выражать все свои реакции и аттитьюды во время дискуссий и особенно выска-
зывать свои «ошибочные мысли» И поступая таким образом, он все более запутывался в спе-
циальных проблемо-решающих техниках этого идеологического мира.
Тебе следует избавиться от всех своих империалистических мыслей и осудить их, и ты должен
критиковать все свои собственные мысли под руководством чиновника. Если нет чиновника, у них
найдется кто-нибудь еще для решения твоей проблемы и для еще более основательной критики те-
бя... У тебя есть проблема — ты должен разоблачить еѐ — соученик должен помочь тебе — его
помощь должна исходить из «правильной точки зрения»… Я спокоен — они говорят: «У тебя есть
проблема»; я говорю: «Интересно, почему китайцы не конфисковали всю капиталистическую соб-
ственность, как это сделали Советы? Я думаю, что лучше было бы сделать так, как сделали рус-
ские — это и есть моя проблема». Для решения моей проблемы у них есть мои соученики, способ-
ные показать, что я заблуждаюсь, потому что китайские коммунисты должны идти иным путем. Их
путь — скорее реформа, чем принуждение. Соученик показывает, что советская революция отли-