ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6209
Скачиваний: 27
некоторой степени индивидуальности, отделенной от этой среды. Вместо этого его призыва-
ют к абсолютной поляризации на реальное (доминирующая идеология) и нереальное (все
остальное). В той степени, в какой он это делает, он подвергается
закупориванию
i
личности
1
(personal closure), которое освобождает его от непрерывной борьбы человека с неуловимыми
оттенками истины. Он может даже разделять ощущение всеведения вместе со своей средой и
усваивать «взгляд глазами Бога»
2
на вселенную; но вместо этого ему, весьма вероятно, следо-
вало бы чувствовать, что он оказался жертвой «взгляда глазами Бога» со стороны средовых
контролеров. В этот момент он подвластен враждебности удушья, о котором мы уже говори-
ли, — исполненному обиды осознанию того, что его стремлению к новой информации, неза-
висимому суждению и самовыражению чинят препятствия. Если его интеллект и восприим-
чивость влекут его к фактам вне закрытой идеологической системы, он может сопротивлять-
ся им как не совсем законным до тех пор, пока средовый контроль не окажется сниженным
(422:) для него настолько, чтобы он мог пользоваться этими фактами наравне с другими. В
любом случае ему основательно препятствуют в постоянных человеческих поисках того, что
является истинным, хорошим и важным в мире вокруг и внутри него.
Мистическое манипулирование
Неизбежный следующий шаг после средового контроля — далеко заходящее личностное
манипулирование. Это манипулирование принимает не стесняющийся в средствах характер и
использует все возможные приемы и механизмы, находящиеся в распоряжении данной сре-
ды, независимо от того, насколько они причудливы или болезненны. Инициированное сверху,
это манипулирование стремится провоцировать определенные паттерны поведения и эмоций
таким образом, чтобы казалось, будто они спонтанно возникают изнутри самой среды. Этот
элемент спланированной спонтанности, направляемой, по видимости, всезнающей группой,
должен приобрести для манипулируемого почти мистическое качество.
Идеологические тоталитаристы придерживаются этого подхода вовсе не
исключительно
с
целью поддержания ощущения власти над другими. Скорее их побуждает к этому особый
вид мистики, которая не только оправдывает подобное манипулирование, но и делает его обя-
зательным. В эту мистику включено ощущение «более высокой цели», «непосредственного
восприятия некоего неизбежного закона социального развития» и себя как авангарда этого
развития
3
. Становясь таким образом инструментами собственной мистики, они создают ми-
стическую ауру вокруг манипулирующих институтов — Партии, Правительства; Организа-
ции. Они являются агентами, «избранными» (историей, Богом или какой-то другой сверхъ-
естественной силой) выполнить «мистический императив»
4
, следование которому должно
вытеснить все соображения приличия или немедленного (непосредственного) человеческого
благосостояния. Точно так же любая мысль или действие, которые подвергают сомнению бо-
лее высокую цель, рассматриваются как стимулируемые низшей целью, отсталой, эгоистич-
ной и мелкой перед лицом великой, наиважнейшей миссии. Этот же самый мистический им-
ператив порождает очевидные крайности идеализма и цинизма, имеющие место в связи с ма-
нипулированием со стороны любой тоталитарной среды: даже те действия, которые кажутся
в высшей степени циничными, могут рассматриваться как имеющие в конечном счете отно-
шение к «более высокой цели».
На уровне отдельной личности психологические реакции на этот манипулятивный подход
вращаются вокруг базальной полярности доверия и недоверия. Человеку предлагают принять
это манипулирование на основании абсолютного доверия (или веры): «подобно ребенку в ру-
ках (423:) матери», — как точно заметил отец Лука. Тот, кто верит до такой степени, может
i
Лифтон использует слово «closure», означающее «закрытие», «завершение», «прекращение пре-
ний», «крышка на бутылке» и «замыкание (электрическое)». Все эти смыслы так или иначе здесь
подходят, но переводы «закупоривание» и «закупоренность» предлагаются как наиболее близкие
по смыслу и краткие, наряду с которыми стоит иметь в виду «закрытость для дискуссий» и «замы-
кание на самого себя». —
Прим. научн. ред.
переживать манипулирование в рамках особой мистической манеры выражения, стоящей за
ним: то есть, он может приветствовать его таинственность, находить удовольствие в причи-
няемой им боли и ощущать его необходимость для осуществления «более высокой цели», ко-
торую он одобряет как свою собственную. Но подобное стихийное доверие трудно поддер-
живать; и даже самую сильную веру можно разрушить постоянным манипулированием.
Когда доверие уступает недоверию (или когда доверия вообще не существовало), более
высокая цель не может служить адекватным эмоциональным хлебом насущным. Индивидуум
тогда отвечает на манипулирование выработкой того, что я буду называть
психологией пешки.
Чувствуя себя неспособным скрыться от сил более мощных, чем он, человек подчиняет все
приспосабливанию к ним. Он становится чувствительным ко всем видам сигналов, экспертом
по прогнозированию средового давления и квалифицированным специалистом по управле-
нию им таким образом, что его психологическая энергия скорее сливается с течением, чем
болезненно обращается против него. Это требует от него активного участия в манипулирова-
нии другими, а также в бесконечном круговороте предательств и измен самому себе, которые
предписываются ему.
Но независимо от его реакции — радостен ли он, когда им манипулируют, глубоко возму-
щен или ощущает комбинацию того и другого, — он был лишен благоприятной возможности
реализовать свои способности для самовыражения и независимого действия.
Требование чистоты
В среде «исправления мышления», как во всех ситуациях идеологического тоталитаризма,
эмпирический мир резко разделен на чистый и нечистый, на абсолютно хороший и абсолют-
но злой. Хорошими и чистыми являются, конечно, те идеи, чувства и действия, которые сов-
местимы с тоталитарной идеологией и политикой; все остальное следует квалифицировать
как плохое и нечистое. Ничто человеческое не свободно от потока суровых моральных суж-
дений. Все «инфекции» и «яды», которые вносят вклад в существующее состояние нечисто-
ты, должны быть найдены и устранены.
Философское исходное положение, лежащее в основе этого требования, заключается в
том, что абсолютная чистота («хороший коммунист» или идеальное коммунистическое госу-
дарство) достижима, и все, что делается с кем бы то ни было во имя этой чистоты, является, в
конечном счете, моральным. В реальной практике, однако, ни от кого (424:) (и ни от Государ-
ства) не ждут достижения подобного совершенства. Нельзя также устранить этот парадокс,
посчитав его просто средством установления высокого стандарта, к которому все могут
стремиться. «Исправление мышления» свидетельствует о более пагубных последствиях: ибо,
определяя и управляя критериями чистоты, а затем проводя всеми средствами войну против
нечистоты, идеологические тоталитаристы создают ограниченный мир вины и стыда. Он
увековечивается этосом непрерывного изменения, требованием от каждого постоянно и му-
чительно стремиться к чему-то, что не только не существует, но и фактически чуждо услови-
ям человеческого существования.
На уровне отношений между индивидуумом и его средой требование чистоты создает то,
что мы можем назвать
средой вины
и
средой устыжения.
Так как нечистота каждого челове-
ка считается греховной и потенциально вредной для него и для других, от него, если можно
так выразиться, ждут ожидания наказания, — что имеет своим результатом отношения вины
со средой. Точно так же, когда он окажется не в состоянии достичь господствующего стан-
дарта в извержении такого рода нечистоты, предполагается, что он будет ожидать унижения и
остракизма, — таким образом устанавливая отношения стыда со средой. Более того, чувство
вины и чувство стыда оказываются высоко ценимыми: они являются предпочтительными
формами общения, объектами общественного соревнования и основой возможных связей
между индивидуумом и его тоталитарными обвинителями. Можно попытаться симулировать
их некоторое время, но увиливание, вероятнее всего, будет обнаружено, и безопаснее (как
находит мисс Дарроу) испытывать эти чувства искренне. Люди очень сильно различаются по
уязвимости в отношении вины и стыда (как показывают субъекты моих наблюдений), в зави-
симости от паттернов, созданных в начале жизни. Но так как вина и стыд являются базаль-
ными для человеческого существования, эти вариации могут быть лишь вопросом степени.
Каждый человек оказывается уязвимым благодаря глубокой внутренней чувствительности к
собственным ограничениям и нереализованному потенциалу: другими словами, каждый ста-
новится уязвимым благодаря экзистенциальной вине. Так как идеологические тоталитаристы
превращаются в окончательных судей добра и зла в пределах своего мира, они способны ис-
пользовать эти универсальные тенденции к вине и стыду как эмоциональные рычаги для
контролирующего и манипулирующего влияния. Они становятся арбитрами экзистенциаль-
ной вины, неограниченными авторитетами в сфере того, что касается ограниченности дру-
гих. И их власть нигде не проявляется более очевидно, чем в их способности «прощать»
5
.
(425:)
Индивидуум, таким образом, начинает применять эту же самую тоталитарную поляриза-
цию добра и зла к оценкам собственного характера: он склонен наполнять некоторые аспекты
своего «я» чрезмерным достоинством, и осуждать еще более чрезмерно другие личные каче-
ства — все в соответствии с их идеологической репутацией. Он также должен рассматривать
свою нечистоту как порождение внешних влияний — то есть, из постоянно угрожающего
мира за пределами замкнутого, тоталитарного кругозора. Следовательно, один из лучших
способов освободить себя от части бремени вины заключается в непрерывном и враждебном
осуждении этих самых внешних влияний. Чем более виноватым он себя чувствует, тем боль-
ше его ненависть, и тем более угрожающими они кажутся. Таким образом поощряется и ин-
ституционализируется универсальная психологическая тенденция к «проекции», что ведет к
массовой ненависти, чисткам от еретиков и к политическим и религиозным священным вой-
нам. Более того, коль скоро отдельная личность получила опыт тоталитарной поляризации
добра и зла, ей очень трудно восстановить более сбалансированную внутреннюю чувстви-
тельность к сложностям человеческой этики. Ибо нет более сильной эмоциональной зависи-
мости, чем зависимость человека, весь потенциал вины которого — невротический и экзи-
стенциальный — стал собственностью идеологических тоталитаристов.
Культ исповеди
Близко связана с требованием абсолютной чистоты одержимость идеей личной исповеди.
Исповедь (признание) выводится за пределы обычных религиозных, юридических и терапев-
тических проявлений и доводится до уровня превращения в культ сама по себе. Существует
потребность признания в несовершенных преступлениях, в искусственно вызванной грехов-
ности во имя произвольно навязанного лечения. Подобные требования превращаются в воз-
можные не только из-за вездесущих человеческих склонностей к вине и стыду, но также и из-
за необходимости выражать эти склонности. В тоталитарных руках исповедь становится ско-
рее средством эксплуатации, чем предложением утешения для такого рода уязвимости.
Тоталитарная исповедь принимает множество специальных значений. Прежде всего, это
орудие совершения того личного очищения, которое мы только что обсудили, средство под-
держания бесконечного внутреннего опустошения или психологической чистки от нечисто-
ты; эта
среда
очищения
усиливает тоталитарную власть над экзистенциальной виной. Во вто-
рых, это — акт символического подчинения чужой воле, выражение слияния индивидуума и
среды. В-третьих, это — средство поддержания этоса (426:) полного раскрытия самого себя
— политика обнародования (или, по крайней мере, извещения об этом Организации) всего
возможного жизненного опыта, мыслей и страстей каждого индивидуума, и особенно тех
элементов, которые могли бы расцениваться как уничижительные.
Исходное положение, лежащее в основе полного разоблачения (помимо того, что касается
требования чистоты), заключается в притязании данной среды на полное владение индивиду-
альным «я» всех, кто находится в еѐ пределах. Личная собственность на свое сознание и его
продукты — воображение или память — становится крайне безнравственной. Сопутствую-
щее обоснование (или рационализация) нам знакомо (из опыта Джорджа Чена); среда до-
стигла такого совершенного состояния просвещенности, что любое индивидуальное право
удержания при себе идей или эмоций стало анахронизмом.
Культ исповедания может предлагать отдельной личности наполненное значением психо-
логическое удовлетворение в постоянной возможности эмоционального катарсиса и облегче-
ния подавленных чувств вины, особенно в той мере, в какой они связаны с мазохистскими
тенденциями к извлечению удовольствия из личной деградации. Более того, участие в общем
энтузиазме исповедей может создавать оргиастическое чувство «исключительности», макси-
мально интенсивной близости с исповедующимися сотоварищами и саморастворения в вели-
ком потоке данного Движения. И существует также, по крайней мере первоначально, воз-
можность подлинного самораскрытия и самосовершенствования через признание того, что
«то, что обнажается — это то, чем я являюсь»
6
.
Но по мере того, как тоталитарное давление превращает исповедь в повторяющиеся при-
казные представления, элемент наигранной публичной демонстрации берет верх над подлин-
ным внутренним переживанием. Каждый человек оказывается заинтересованным в эффек-
тивности своего личного спектакля, и эта игра иногда начинает обслуживать функцию укло-
нения от тех самых эмоций и идей, относительно которых человек ощущает наибольшее чув-
ство вины, — подтверждая заявление одного из героев Камю, что «авторы этих исповедей
пишут главным образом для того, чтобы ни в чем не исповедаться и ничего не сказать из то-
го, что им известно»
7
. Трудность, разумеется, заключается в неизбежной путанице, возника-
ющей между методом актера и его обособленной личной реальностью, между исполнителем
и «реальным «я»».
В этом смысле, культ исповеди приводит к результату, прямо противоположному своему
идеалу полного обнажения: вместо устранения личных тайн, он множит и обостряет их. В
любой ситуации личная тайна имеет два важных элемента: во-первых, идеи вины и стыда,
которые человек желает подавить, чтобы не допустить превращения их в известные (427:)
другим или слишком заметные в собственном осознании; и, во-вторых, представления об ас-
пектах собственной личности, слишком драгоценные, чтобы выражаться иначе, чем наедине
с самим собой или в рамках особых отношений любви, сформированных вокруг этого тайно-
го мира, известного лишь любящим. Личные тайны всегда сохраняются в процессе сопро-
тивления внутреннему стремлению к самораскрытию. Тоталитарная среда вступает в контакт
с этим внутренним давлением через собственную одержимость идеями разоблачения и срыва
масок. В результате старые тайны оживают, а новые множатся; последние часто состоят из
чувства обиды или сомнений относительно Движения, либо связаны с аспектами личности,
все еще существующими вне предписанного идеологического круга. Каждый человек оказы-
вается захваченным непрерывным конфликтом, касающимся того, какие тайны сохранить, а
какие — выдать, как найти способы раскрыть менее важные секреты, чтобы защитить более
важные; его собственные границы между тайным и известным, между публичным и частным
оказываются стертыми. И одна тайна или комплекс тайн может оказаться средоточием (как
мы видели с Ху) предельной внутренней борьбы между сопротивлением и подчинением чу-
жой воле.
Наконец, культ исповеди, в сущности, делает невозможным достижение разумного балан-
са между достоинством и смирением. Восторженный и агрессивный исповедник становится
подобен персонажу Камю, чье бесконечное признание является средством оценки других:
«[Я]… практикую ремесло кающегося грешника, чтобы обрести право закончить как судья…
Чем больше я обвиняю себя, тем больше имею право судить вас»
i
. Личность «кающегося
i
Цитата из романа А. Камю «Падение». Вот ее несколько расширенный вариант в переводе Н.
Немчиновой: «Вот почему…, торжественно восславив свободу, я втайне решил, что надо срочно
отдать ее кому угодно. И всякий раз, как я могу это сделать, я проповедую…, призывая добрых
людей покориться и смиренно добиваться удобного состояния рабства, называя его, однако, истин-
ной свободой.
Но я еще не сошел с ума и прекрасно понимаю, что рабство не настанет завтра. Это одно из благо-
грешника-судьи»
8
, таким образом, становится орудием приобретения высокомерия окружа-
ющей среды и ощущения всемогущества. Однако даже это разделяемое с другими всемогу-
щество не может защитить его от противоположных по характеру (но имеющих отношение к
этому ощущению всемогущества) чувств унижения и слабости, чувств, особенно распро-
страненных среди тех, кто скорее остается кающимся по принуждению, чем всесильным су-
дьей.
«Священная наука»
Тоталитарная среда поддерживает ауру святости вокруг своей основной догмы, предлагая
еѐ в качестве основного морального представления о приведении в порядок человеческого
существования. Эта святость очевидна в запрете (явном или неявном) на сомнения в основ-
ных исходных положениях и в требовании почтения к авторам Слова, нынешним носителям
Слова и (428:) к самому Слову. Выходя таким образом за пределы обычных отношений логи-
ки, среда, однако, в то же самое время предъявляет преувеличенные притязания на неопро-
вержимую логику, абсолютную «научную» точность. Так окончательная (предельное) мо-
ральная проницательность превращается в окончательную (предельную) науку; а человек,
посмевший еѐ критиковать или затаить хотя бы невысказанные альтернативные идеи, оказы-
вается не только безнравственным и непочтительным, но также и «ненаучным». Таким обра-
зом, философские короли современного идеологического тоталитаризма укрепляют свой ав-
торитет, претендуя на свою долю в богатом и уважаемом наследии естествознания.
Исходное положение здесь заключается вовсе не в том, что человек может быть Богом, а
скорее в том, что
идеи
человека могут быть Богом: что существует абсолютная наука идей (а
косвенно — абсолютная наука человека), или, по крайней мере, она вполне достижима; что
эту науку можно объединить со столь же абсолютным комплексом моральных принципов; и
что являющаяся результатом такого объединения доктрина является истинной для всех людей
во все времена. Хотя ни одна идеология не заходит так далеко в открытых заявлениях, подоб-
ные предположения существуют в тоталитарной практике имплицитно
9
.
На уровне индивидуума тоталитарная священная наука предлагает комфорт и безопас-
ность. Еѐ привлекательность заключается в кажущемся объединении мистической и логиче-
ской форм опыта (выражаясь психоаналитической терминологией, первичного и вторичного
мыслительных процессов). Ибо в рамках структуры священной науки есть место и для осто-
рожного постепенного дедуктивного доказательства, и для стремительного нерационалисти-
ческого (иррационального) «инсайта». Так как различие между логическим и мистическим
является, прежде всего, искусственным и созданным людьми, благоприятная возможность
выйти за его пределы может создавать чрезвычайно глубокое ощущение истины. Но позицию
не подвергающейся сомнению веры — полученной как рационально, так и иррационально —
нелегко сохранять, особенно, если человек обнаруживает, что этот мир жизненного опыта,
переживания не столь абсолютен, как это утверждает священная наука.
Однако священная наука может достигать столь сильного влияния на психические (мен-
тальные) процессы человека, что если он начинаете чувствовать влечение к идеям, противо-
деяний, которые принесет нам будущее. А пока что мне надо приспособиться к настоящему и по-
искать хотя бы временный выход. Вот и пришлось найти способ распространить осуждение на
всех, чтобы бремя его легче стало для меня самого. И я нашел способ. … Я открыл, что, пока еще
не пришли властители и не принесли с собой розги, мы должны, как в свое время Коперник, рас-
суждать от противного, чтобы восторжествовать. Раз мы не можем осуждать других без того, что-
бы тотчас же не осудить самих себя, нужно сначала обвинить себя, и тогда получишь право осуж-
дать других. Раз всякий судья приходит в конце концов к покаянию, надо идти в обратном направ-
лении и начать с покаяния, а кончить осуждением. … Чем больше я обвиняю себя, тем больше
имею право осуждать вас. А еще лучше — подстрекать вас к осуждению самого себя, ведь это для
меня такое облегчение!» (Камю А. Избранное: Сборник. — М.: Радуга, 1989. — С. 330-331). —
Прим. научн. ред.