ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6164
Скачиваний: 27
— все-таки сам себе хозяин.
Он чувствовал, что самой важной из перемен, которым он подвергся в результате «исправ-
ления», была его повышенная готовность «открыть себя другим». И о наших совместных бе-
седах он сказал:
Впервые иностранец настолько хорошо узнает мой характер. Я думаю, что это из-за перевоспита-
ния — потому что нас учили знать собственное внутреннее «я»… Я никогда не говорил так ис-
кренне. У меня такое ощущение, будто я оставил в Гонконге часть самого себя.
Позднее рассказ о докторе Винсенте будет продолжен, включая его происхождение, окру-
жение и характер, но сначала я вернусь к тюремному процессу «исправления мышления» и к
иному внутреннему опыту человека другой профессии. (38:)
Глава 4. Отец Лука: ложная исповедь
Я встретил отца Фрэнсиса Луку в католическом госпитале в Гонконге, где он выздоравли-
вал после физических и эмоциональных ударов трех с половиной лет тюремного заключения.
Он провел десять лет в Китае и прибыл в колонию всего за несколько дней до этого; о моем
визите договорился другой священник, с которым мы оба были знакомы. Внешность отца
Луки была довольно замечательной. Итальянец в возрасте, близком к сорока годам, он обла-
дал живым и проницательным взглядом, в котором почти не было страха и сдержанности,
которые я видел в глазах доктора Винсента. Но у него была характерная особенность неуго-
монного, почти [чем-то] гонимого человека, которая мешала ему сидеть в кресле, несмотря
на частичную физическую неспособность, вызванную тюремным заключением. Ему было
интересно и любопытно все, он хотел знать обо мне, о госпитале и особенно о значении и
важности своего тюремного опыта. Чуть ли не самое первое, сказанное им мне, это то, что
сразу же на борту британского судна, которое везло его из Китая в Гонконг, он начал записы-
вать все, что мог вспомнить из своего тяжкого испытания, с тем, чтобы записать это до того,
как он «встретится с другими людьми».
Но и у него были вопросы ко мне: был ли я католиком? И на самом ли деле я был амери-
канцем? Мое «Нет» в ответ на первый вопрос и «Да» в ответ на второй, казалось, не обеспо-
коили его и не помешали быстрому потоку его слов.
Все еще немного смущенный во время нашего первого разговора, он быстро перескакивал
от одного предмета (39:) к другому; при этом одна тема постоянно вновь и вновь возникала в
ходе разговора. Это была не боль или унижение из его тюремного опыта, а печаль из-за отъ-
езда из Китая. Он сказал мне, что горько плакал, садясь на судно, глубоко встревоженный при
мысли о том, что у него никогда не будет шанса вернуться. Когда он говорил, я обратил вни-
мание на то, что черная одежда, которую он носил, была не облачением священника, а одеж-
дой китайского ученого. На его обеденном столе лежали палочки для еды, и единственной
жалобой среди потока благодарностей в адрес госпиталя была жалоба на затруднения с полу-
чением хорошей китайской еды, единственной, которую ему хотелось есть. И когда другой
европейский священник нанес краткий визит, отец Лука счастливо болтал с ним — по-
китайски. Независимо от успеха или провала политического «исправления» отца Луки, он
явно стал новообращѐнным приверженцем китайского образа жизни.
В течение месяца, который он провел в госпитале, я нанес ему четырнадцать визитов, по-
тратив с ним в целом приблизительно двадцать пять часов. Все это время мы были заняты
общими поисками взаимопонимания, и он говорил открыто и чрезвычайно подробно о дета-
лях своего заключения и о своей жизни до него.
Арест отца Луки не был полной неожиданностью, поскольку он слышал, что на публич-
ных собраниях его обвиняли в «подрывной деятельности» и «антикоммунистических дей-
ствиях». Он обещал себе, что в случае тюремного заключения будет защищать католическую
церковь и не скажет ничего лживого. Поэтому его начальная реакция на допрос была прямым
вызовом. Когда судья спросил его, знает ли он, почему арестован, он ответил: «Это либо
недоразумение, либо причина в религии». Это возмутило судью, который настаивал: «Это не
по причине религии. У нас в Китае свобода религии. Это потому, что ты выступал против ин-
тересов народа». В ходе последующих вопросов о его действиях и связях в Китае отец Лука
заметил, что следователь начал особенно подробно останавливаться на его отношениях с
другим священником, отцом К, его другом, чьи политические и военные действия против
коммунистов отец Лука и сам критиковал.
Его первый допрос продолжался всего час, но он помог отцу Луке сориентироваться для
последующего признания:
В моем сознании крутился вопрос: «В чем меня обвинят? Как они сделают это? Теперь я начал по-
нимать — они выдвинут (40:) вопрос о моих отношениях с отцом К в качестве важной вещи. По-
нимать это было полезно, но я не был уверен в том, как они за это возьмутся. Я слышал, что ком-
мунисты заставляют людей признаваться в самых фантастических обвинениях. Но тогда я твердо
был настроен не признаться ни в чем, что не было бы правдой.
Он был точно таким же дерзким, непокорным в камере, проницательный и критичный в
своих замечаниях о тех, кто держал его в заключении. Когда староста камеры сообщил ему,
что его быстро освободят, если он «расскажет обо всем, что сделал», он скептически ответил:
«Но я слышал, что ты пробыл здесь шесть месяцев. Поскольку ты, должно быть, признался
во всех своих деяниях, как же получилось, что ты все еще здесь?». И когда он оказался сви-
детелем первой «борьбы» (против другого заключенного) — в ходе которой староста камеры
заставлял всех «помогать» тому, кто служил мишенью для нападок, — он подумал про себя:
«Итак, вот каков метод коммунистов — использовать хорошие слова, чтобы совершать дур-
ное:
помогать
означает плохо обращаться с людьми».
Его разбудили на вторую ночь и допрашивали о помощниках отца К. Он сумел назвать имя
одного из них, но заявил, что второго не знал. Судья горячо настаивал: «Не может быть, что-
бы ты его не знал. Ты или не откровенен, или неискренен». Отец Лука возмутился тем, что
его честность подобным образом была поставлена под вопрос, гневно настаивая, что он ис-
кренен и говорит чистую правду. Немедленная реакция судьи заключалась в приказе надеть
на лодыжки отца Луки цепи весом двадцать фунтов. Затем он задал заключенному тот же са-
мый вопрос и снова получил такой же ответ. Луку отпустили и отправили обратно в камеру;
там староста камеры при виде цепей сурово обрушился на него. Когда меньше чем через час
его призвали обратно, его ответы по-прежнему оказались неудовлетворительными, и на запя-
стья ему надели наручники.
В ходе допроса третьей ночью судья придавал особое значение близости отношений отца
Луки с отцом К, убежденно давая понять, что он должен был быть с ним знаком до своего
приезда в Китай. Когда Лука принялся настойчиво утверждать, что они встретились в первый
раз в Пекине, судья покинул помещение, а Луку заставили сесть на пол, вытянув ноги, зако-
ванные в цепи. Будучи не в силах сохранять эту позу, он наклонялся назад, тогда его вес па-
дал на скованные за спиной запястья. Поскольку боль от впивающихся в кожу наручников и
общий дискомфорт его положения (41:) оказались для него невыносимыми, ему впервые
пришла в голову мысль о капитуляции и компромиссе:
Это было так, как мне сказали. У них будет ложное признание. Но я не хочу делать ложное при-
знание. Возможно, есть способ сказать что-нибудь, что было бы не совсем неправдой, чтобы удо-
влетворить их — но что? Я сказал правду. Им не нужна правда. Единственный способ спастись —
это угадать, что им на самом деле нужно. При всех обстоятельствах моей жизни самым правдопо-
добным было бы, что во время возвращения в Европу у меня была возможность встретить его…
это неправда, но это правдоподобно.
Он ответил, что они встретились в Европе после войны. Судья по-прежнему бы недоволен.
И в этот момент помощник передал судье что-то, что для отца Луки выглядело как фотогра-
фия.
Я подумал: «Конечно, это не может быть нашей с отцом К. фотографией, снятой за пределами Ки-
тая. Это должна быть моя фотография с китайскими священниками в Риме в 1939 г. [он действи-
тельно позировал для такого снимка]. Они, должно быть, воспользуются этой фотографией как до-
казательством того, что я видел там отца К.». Я не знаю, как я до этого додумался. Я дал себе такое
объяснение, потому что не мог вынести боль. Я подходил к выводу, что они хотели, чтобы я сказал,
будто видел его в Риме. Я подумал, что это могло бы соответствовать заявлению, с которым они
собирались выступить насчет того, что отец К. занимался шпионской деятельностью по указаниям
из Ватикана. Из их пропаганды я знал, что такова была их линия.
Поэтому в ответ на первоначальный вопрос судьи об их встрече отец Лука сказал: «Это
было в Риме в 1939 году». Ему немедленно разрешили встать, причем боль сразу же умень-
шилась, и несколько минут спустя его отвели назад в камеру.
Лабиринт
Но староста камеры, действуя по инструкции сверху, по-прежнему осуждал Луку, как «не-
искреннего», и приказал ему постоянно стоять, чтобы «размышлять» о своих «преступлени-
ях». И в течение следующего месяца — мучительного лабиринта еженощных допросов и
ежедневной «борьбы» — его постоянно заставляли бодрствовать, его сокамерники сменялись
по очереди для несения своего «ночного дежурства», щипая, шлепая и толкая его, чтобы удо-
стовериться, что он не спит. Так как он вынужден был постоянно стоять, его ноги распухли и
раздулись (42:) от жидкости. Он помнит всего три случая, когда ему разрешили спать: одна-
жды, когда он упал в обморок, еще раз, когда он настолько потерял ориентацию, что не мог
внимательно следить за допросом, и третий раз, когда допросы были отложены из-за сильно-
го урагана. По его оценке, за этот полный четырехнедельный период он спал всего шестна-
дцати часов. Он приходил во все более смутное состояние сознания и перестал отличать ночь
от дня; он обнаружил, что постоянно напрягает все свои способности в усилиях понять, ка-
ких именно слов от него ждут:
Вначале это был только вопрос любопытства, но впоследствии, когда я не мог переносить это, и
мой рассудок был в некотором помешательстве, я думал: «Почему они не говорят точно, что же им
нужно, чтобы я сказал? Так трудно добраться до того, чего они хотят». После двух недель я сказал
бы практически едва ли не все, что им было бы нужно, чтобы я сказал… но, конечно, без всякой
охоты.
В этом состоянии он «признался» в трех главных «преступлениях»: использование спря-
танной радиоустановки для отправки и получения «шпионской» информации; организация
кружка юношей с целью проведения диверсионной деятельности и создания антикоммуни-
стических произведений (публичное обвинение, сделанное до его заключения); и активное
участие — в качестве «секретаря» — в «шпионской организации», якобы возглавляемой от-
цом К. Все три «признания» были ложными, выстроенными из полуправды и прямой лжи.
Данное отцом Лукой описание постепенного совершенствования этих тем «шпионажа»
настолько наглядно показывает развитие его ложного признания — и его растущую веру в
некоторые из собственных выдумок — что я позволил ему говорить здесь довольно подроб-
но. Когда он рассказывал мне о первой из них, теме спрятанного радио, меня поразила слож-
ность связанного с этим извращенного процесса:
Впервые вопрос о радио возник, когда следователь сказал: «У тебя есть кое-что еще, о чем ты не
говоришь, но можешь не сомневаться, что народ об этом знает. Не думай, что мы не информирова-
ны». Я сказал, что знаю, будто некоторые люди говорят, что у меня есть особое радио — коротко-
волновая установка. Я слышал это обвинение до того, как был арестован. Я сказал ему, что это бы-
ла абсолютная неправда. Он сказал: «Это ты так говоришь, но какова реальность? Что ты положил
в кладовку сразу после освобождения?»
Я сказал, что ничего туда не клал. Потом я подумал: «Возможно, там что-нибудь есть — не радио
— но у меня был друг, который посетил меня перед приходом коммунистов, — и он доверил мне
некоторые свои вещи». Я постарался вспомнить, не положил ли некоторые из его вещей (43:) в
кладовку. Моя память не так уж сильна. Я сказал: «Да, может быть кое-что, о чем я не помню». Я
также знал, что на нас работал мальчик, изменивший нам, который мог сообщить обо всем, что мы
хранили. Поэтому, хотя я не думал, что там было радио, я не осмеливался выступать против того,
что говорил судья. Он спросил: «Был ли это приемник или передатчик?» Сначала он это сказал по-
тому, что я не знал китайских слов, обозначающих приемник и передатчик. Я сперва сказал, что
это не было ни то и ни другое. Потом я сказал: «Может быть, приемник — да — возможно, пере-
датчик». Был момент, когда я мысленно представил себе настоящий передатчик — но никто лучше
меня не знал, что это была неправда. Это было сродни тому, как иногда видишь что-нибудь в полу-
сне…
Впоследствии, когда они спрашивали меня, как это радио попало в мои руки, я должен был расска-
зать историю и об этом. Я сказал, что мой друг уехал и оставил его мне, а слуга помог его убрать.
Тогда судья сказал: «Тебе должны были помогать люди, которые разбираются в электричестве»…
Тогда я ввел еще двух мужчин, электрика, который работал в соборе, и юношу, который любил во-
зиться с электрическими новинками... Следующая часть также логически вытекала из того, что я
сказал прежде. Я подумал, что если бы кому-то вздумалось иметь радио, худшим местом для его
хранения был бы собор, потому что было известно, что коммунисты особенно внимательно следи-
ли за церквями и часто выдвигали обвинения, будто там имеются радиопередатчики. Поэтому я
сказал, что поместил его в другое место. Сначала я сказал, что не могу вспомнить название улицы.
Когда они принялись настаивать, я дал им название «Улица железных стен». Я выдумал это. Когда
судья сказал мне на следующий день, что он не смог найти эту улицу на карте, я ответил, что, воз-
можно, не сумел запомнить правильно…
Потом я довольно ясно вообразил улицу с домом, гостиной, а за гостиной — радиопередатчик. Я
очень четко воображал все это, не имея понятия о том, было ли оно правдой... Это похоже на то,
что я слышал о работе над написанием романа — как воображают людей, действующих каким-то
конкретным образом, пейзажи и обстоятельства. Для авторов это выглядит очень живо — как не-
что реальное — но они, конечно, знают, что это все-таки нечто нереальное. Для меня это на самом
деле выглядело четко — однако я все же еще помнил, что это неправда… Я просто пытался обре-
сти какую-то логику… В камере другие заключенные выдвигали предположения, и в итоге выяс-
нилось, что я не только посылал сообщения, но и получал информацию… Так постепенно оказа-
лось, что это происходило не один, а много раз, со многими адресатами в эфире, — и поддержива-
лась связь с другими священниками… Это превратилось в целую организацию… В какой-то сте-
пени я мысленно представил себе шпионскую организацию. Я также изобрел имена и много дру-
гих деталей.
Вторая тема, о подрывном кружке мальчиков, была связана с очной ставкой:
Через неделю судья стал допрашивать меня о каком-то китайском мальчике. Я сказал ему правду
— это имя не было мне знакомо. Тогда он (44:) устроил мне очную ставку с самим этим мальчи-
ком, и я снова сказал ему, что не знаю его. Но мальчик сказал, что он меня знает и что я велел ему
писать антикоммунистические брошюры. Я выразил некоторое колебание, поскольку в качестве
приходского священника имел контакт с тысячей мальчиков.
Судья сказал, что я был неискренним, — на меня снова надели наручники — и снова заставили
меня сидеть в том крайне мучительном положении, пока я не признался, что знаком с этим мальчи-
ком. Из подобного допроса и из предположений, высказанных в камере, постепенно выстроилось
признание… Я знал, что меня обвиняли в том, что я провоцировал мальчика писать антикоммуни-
стические лозунги и бросать камни в уличные фонари… Многие из более конкретных намеков ис-
ходили из камеры. Староста обычно говорил: «Ты уже сказал, что сделал это, но, должно быть, ты
сделал нечто большее. Мальчиков, скорее всего, было больше». В конце концов, возникло призна-
ние, в котором я сказал, что в этой организации, целью которой были саботаж и антикоммунисти-
ческие публикации, состояло двадцать пять мальчиков.
Третья тема, организация отца К., подразумевала давление со стороны сокамерников и
развивала те пункты, которые отец Лука уже признал в ходе допросов.
Они сказали: «Ну, разумеется, ты кое-что делал для отца К». Я сказал: «Нет, это было бы невоз-
можно. Я только что приехал в Китай. Я не знал ситуацию. Я не знал китайского языка». Они ска-
зали: «Ты не знал китайского языка, но иностранные языки ты знаешь». Я признался, что знаю. И
тут каким-то образом возникло предположение, что поскольку я должен был для него что-то де-
лать, возможно, я для него писал, выполнял какую-то канцелярскую работу. Похоже, это была
единственно возможная вещь, которую я
мог
делать для него. Из этого возникло нечто вроде при-
знания меня виновным не только в том, что я мог это делать, но и в том, что я это делал… Я
вспомнил, что отец К. как-то упомянул своего дядю и некую старую леди, с которой он был зна-
ком, оба они жили в Швейцарии. Так я смешал то, что слышал от него, с предположением, будто я
писал для него письма. И я сказал, что писал письма этому дяде и старой леди в Швейцарии.
Они сказали: «Ты говоришь, что не участвовал в его организации. Теперь ты говоришь, что писал
для него письма. Это — связь для его организации. Так каково было твое звание? Человек, который
таким образом пишет письма для организации — как его называют? Каково его звание?»… Они не
говорили точно, но смысл был совершенно ясным. Я ответил: «Секретарь». После этого я знал, что
должен принять звание секретаря... Я вовсе не был уверен, что был секретарем, но мое сознание
было замутнено, и я чувствовал, что опровергнуть их [сокамерников] аргументы невозможно. Я
действительно пришел к убеждению, что написал два или три письма. Это совершалось постепен-
но… Невозможно сказать точно, как именно возникли эти идеи. (45:)
Ложные визуализации отца Луки (или иллюзии) варьировались по продолжительности от
мимолетного мгновения до нескольких недель или месяцев, сливавшихся в фантастическое
состояние, в котором
я не отличал реальные вещи и людей от воображаемых. Я больше был не в состоянии отличить,
что было реальным и что было воображаемым... У меня была мысль, что многое было воображае-
мым, но я не был уверен. Я не мог сказать: «Это реально» или «Это не реально».
Эта неспособность отличать реальное от нереального распространялась за пределы непо-
средственных материалов признания. Однажды сразу после того, как он упал в обморок,
мне показалось, что я уже не в тюрьме. Я оказался в маленьком доме вне собора. Снаружи ходили
люди — преимущественно христиане. Я слышал голоса и узнавал некоторых из них.
Но этот обман чувств никоим образом не был совершенно не связанным с признанием, по-
тому что в этом бредовом состоянии он будто бы «вышел в сад» и увидел двух мужчин, при-
чем он помнил имя только одного из них. И это, в частности, свою неспособность вспомнить
имя одного из них он связал с требованиями следователей назвать «секретных агентов» (ки-
тайских помощников иностранных священников). На следующий день он усомнился, было
ли это на самом деле, поскольку это пришло к нему как «наполовину сновидение, наполови-
ну реальность». У него были еще две галлюцинации, где также присутствовали фантазии о
спасении, но они были более сложными — и более длительными:
Мне казалось, что в соседней с моей камере находится священник, которого я хорошо знал рань-
ше. С ним также обращались ужасно плохо. Однажды при ярком свете дня кто-то вошел в его ка-
меру и сказал: «Ты говорил очень хорошо. Твое дело весьма простое, и теперь оно закончено. Мы
видим, что ты не такой уж плохой человек. Мы заберем тебя сегодня днем для поездки в летний
дворец [в Пекине]. После этого мы освободим тебя».
Потом я услышал, что этот священник со вздохом вышел и, проходя мимо моей камеры, заговорил
на латыни — произнес начальные слова мессы: «Я взойду на алтарь Господа...». Я подумал: «Воз-
можно, он говорит это потому, что, выходя из тюрьмы, радуется, что завтра сможет служить мессу.
Или, может быть, он предлагает Богу пережитые страдания и боль…». Помню, что в тот момент я
кашлянул, чтобы дать ему знать, что я был там. (46:)
Он был настолько уверен, что этот эпизод действительно имел место, что год спустя в ходе
специальной кампании по разоблачению всяческого «плохого поведения» он «признался»,
что кашлял в тот момент, дабы привлечь внимание своего коллеги-священника. Только тогда,
когда он приехал в Гонконг после своего освобождения и ему сказали, что того священника
никогда не подвергали аресту, он перестал верить в тот случай. То же самое справедливо и в
отношении другого довольно похожего эпизода:
В другой раз, при ясном ярком дневном свете мне показалось, что я слышу, как говорит европей-
ский консул — посещает тюрьму с группой людей. Они пошли в другую камеру — к кому-то дру-
гому. Уходя, он сказал: «Я слышал, что отец Лука тоже здесь». Тюремный чиновник ничего не от-
ветил. В этот момент консул был как раз перед моей камерой — и я снова кашлянул — но чинов-
ник увел его. Я слышал, как он говорит во внутреннем дворе, и снова кашлянул, чтобы дать ему
знать, что я там. Но ничего не случилось… Здесь, в Гонконге, я спросил у должностных лиц моего
правительства, посещал ли консул когда-либо тюрьму. Они сказали, что нет, так что этого, разуме-
ется, не могло быть на самом деле.
Эти галлюцинации также были связаны с содержанием его признаний и с ощущением ви-
ны, которое постепенно нарастало в нем. Ибо все действующие лица этих иллюзий — другой
священник, консул и он сам — участвовали в инциденте, в котором он в какой-то мере уже
признался. Отец Лука, пытаясь устроить так, чтобы одна молодая китаянка могла покинуть
свою страну и продолжить религиозные занятия в Европе, обратился к тому другому свя-
щеннику за помощью, а к консулу — за необходимыми документами. Его беспокоила эта
часть признания, так как он боялся, что это могло бы привести к тюремному заключению
другого священника, а также его волновало осознание того, что он хотел помочь именно этой
девушке из числа многих других из-за расположения, которое он к ней чувствовал и которое
выходило за рамки религиозной симпатии. Кроме того, он понял, что эти действия нарушали
китайский коммунистический закон; и хотя те, кто держал его в неволе, не очень напирали на
это, его расстраивало то, что он, обратившись к консулу, воспользовался «политическими
средствами для религиозных целей».