Файл: прилепин паталогии.pdf

     - Весь туалет гранатами закидали, 
ироды... - добавляет Вася. 
     Стены коридора  изуродованы,  
словно  их вывернули  наизнанку.  
Потолок 
осыпался до деревянных перекладин. 
     - Сань, ты сказал... про Гришу? - 
спрашиваю я. 
     Саня кивает головой. 
     Пацаны молчат. Закуриваем, ну что 
еще можно сделать? 
     По школе, кажется, уже  не стреляют.  
Но  кто-то в  школе не унимается, 
бьет одиночными. 
     Столяр, вызвав по рации Кешу, 
ругается: 
     - Хорош, друг! Уймись. Мертвые они, 
мертвые... 
     Видимо, Кеша стрелял по трупам, 
валяющимся во дворе. 
     В коридоре  тоже лежит  труп - лицом 
вниз, руки вытянуты, кулаки сжаты. 
Натекла лужа крови. 

     - Он... точно убит? - спрашиваю я. 
     - Ты на голову посмотри ему, слепой, 
что ли? - говорит Вася Лебедев. 
     Я  смотрю  и  вижу,  что  темя  
лежащего  словно  изъедено  червями.  С 
отвращеньем отворачиваюсь. 
     Спускается вниз Плохиш. 
Прикладывает руки к ушам, крутит 
головой. 
     - Чабан, он и в Святом  Спасе чабан, - 
говорит Плохиш. - Чего смотришь? 
- с деланой злобой кричит он на Хасана. 
     Снова смотрю на мертвого. 
     - 'Хаса-а-ан!' закричал, когда вбегал, - 
улыбаясь, врет Плохиш, заметив 
мой взгляд, - 'Хасан! Нэ стрэляй! Я  же  
брат твой!' Этот придурок встал ему 
навстречу: 'Узнаю тебя, брат!' - вопит... 
     Смеемся, даже Хасан скалится. 
     - Плохиш, а ты знаешь,  что Астахов 
твою кухню разхерачил из 'граника'? 
- спрашиваю. 

     -  Серьезно? Идиот,  у меня же  там 
заначка. Нет, правда? Ну, идиот!  А 
жрать чего будем? 
 
 
     Я стал называть ее 'Малыш'. Так 
называл меня отец. 
     Мне так мечталось, чтобы отец 
выжил, не умер тогда, увидел ее, в 
легком 
платье, Дашу. Он нарисовал бы ее мне. 
     Например,  сидящую  в ее  комнате с  
синими  обоями, где она в  голубых 
джинсах  и  коротенькой  маечке 
расположилась  на  полу  у  стены, 
поедающая 
креветки и запивающая их пивом, 
маленькими глотками. И губы ее, на 
которых в 
нескольких местах была съедена помада, 
влажно блестели бы, и глаза смеялись. 
     Или  сидящей  на стульчике,  чтобы  
на ней был  тот минимум  одежды,  в 

котором ее допустимо было бы показать 
отцу. 
     'А что бы  вошло в понятие 
минимум?' - долго думал я, мысленно  то 
чуть 
приодевая, то совсем разоблачая мою 
Дашу. 
     Или  стоящую среди других людей  на 
промозглой  остановке, где ее сразу 
можно  было  бы  увидеть,  удивиться  
ей, легко одетой, изящной,  на высоких 
каблучках. 
     Казалось, я воспринимал ее как свое 
веко  -  так же близко. Тем больнее 
было. 
     - 'Разве вы не знаете,  что тела ваши 
суть члены Христовы?' Разве ты не 
знаешь? 
     Вновь заглядывал ей в глаза, 
ничтожный, не понимающий ни ее, ни 
себя. 
     На ней  лежали  мужчины, давили  ее 
своим весом,  своей  грудью, своими 

бедрами, волосатыми ногами, каждый 
трогал ее  руками,  губами, мял  ее  всю. 
Между ее  разведенными розовыми 
изящными коленями,  шевеля белыми 
ягодицами, 
помещались мои кошмары. 
     - 'Тела ваши суть храм живущего  в 
вас Святого Духа, которого имеете вы 
от Бога, и вы  не свои.  Ибо вы  куплены 
дорогою  ценою. Посему прославляйте 
Бога и в телах ваших, и в душах ваших, 
которые суть Божии...' 
     И  видел   снова,   как  дурно  
зачарованный:  внутри  ее,   окруженный 
нежнейшей...  в   сладкой  тесноте...  как   
перезревший  тропический  плод, 
лопался... 
     'Ты  меня  обворовала',  -  все  хотел  
сказать  я,  и не мог  сказать. 
Обворовала или одарила? 
     Она тихо улыбалась. 
     - Разве ты веришь, Егор? - 
спрашивала она.